Он становился заметным человеком в городе, его имя все чаще мелькало в газетах и на телевидении. Местные телестанции все чаще приглашали его на свои ток-шоу, и он уверенно, солидно и легко раздавал налево-направо советы, как жить, как защищать права, а главное — как собирать в один кулак силы «в борьбе с новым тоталитаризмом, пришедшим под фальшивым флагом лживой демократии».
Она смотрела на него — экранного — даже с каким-то интересом. Он и правда являл собой прелюбопытный человеческий экземпляр. И что бы ни чувствовала она к нему, невольно признавала, что он действительно самородок, та самая «пассионарная» личность, о которой столько понаписал в своих сумбурно-гениальных творениях косноязыкий старик, сын Ахматовой. Но как бы то ни было, он, Клемешев, мог вещать сколько угодно и сколько угодно разглагольствовать о высших ценностях и свободах человека и гражданина. Уж кто-кто, а она- то доподлинно знала, кто он таков на самом деле, знала, что там у него за душой, что почем в его неистощимом краснобайстве демагога, на чем зиждется и на каких дрожжах поднимается, как опара, его публичная слава.
А однажды, когда она возвращалась домой, ее обогнал и резко осадил у бровки тротуара знакомый тяжелый джип, и из него, широко раскинув руки, как для объятий, выскочил Клемешев.
— Мать честная, никак, ты, Натаха?! Ты что, мать, не узнаешь? Своих, блин, забываешь?
Она не успела ни свернуть, ни перебежать на другую сторону улицы, ни юркнуть в подъезд. Она стояла и просто смотрела на него. Но он был заметно пьян, возбужден и не сразу распознал значение направленного на него взгляда ее больших серых глаз. И не понял он — теперь, после всего, через что прошла она за те месяцы, когда они не сталкивались вот так, лицом к лицу, страх умер в ней, был вытравлен и выброшен, как ненавистный плод его звериной бандитской страсти.
— Ты... ты чего смотришь так?.. — приостановился Клемешев, хотя улыбка еще растягивала его рот. — Ты... ты на меня не смотри так, поняла? А то знаешь...
— Знаю, Клемешев, — сказала она. — Я много чего знаю. А главное, знаю, кто вы.
Его хмельную дурашливость как вихрем сдуло. Уголки рта задергались, угрожающе сдвинулись темные брови.
— Смотри, девочка...
— А то что? — усмехнулась она и шагнула к нему. — Не увижу больше склонов Арарата? Ждет меня суровая расплата? Не так ли, господин стихотворец, мастер эпитафий?
Он вздрогнул и по-бычьи пригнул голову, глядя на нее исподлобья.
— Так что смотрите вы, Клемешев, — сказала она, — вы ведь человек разумный. И сегодня карьера для вас, как я понимаю, превыше всего. О, да! Вам, конечно, не составит труда лишить меня жизни, убить, похитить, закопать, утопить в нашей великой реке... Но извольте учесть — я теперь уже не одна и я не та девочка, какой вы между делом открыли тайны бытия. Я другая, Клемешев. И мне нечего терять. А если со мной все-таки что-нибудь случится, придут прямо к вам, прямехонько в ваш партийный офис. Так что вам придется не семь, а семьсот семь раз отмерить, прежде чем пустить в дело колющее, режущее и всякое прочее оружие. А теперь пропустите меня и можете катиться к своим партайгеноссе и проституткам. Думайте, Клемешев, хорошо думайте. И никогда, слышите, никогда впредь не приближайтесь ко мне.
— Ах, с-с-сука! Кошелка! — прошипел он.
— Ну и лексикон у нашего героя! — усмехнулась она и решительно шагнула вперед, надвигаясь на него, грозная и действительно готовая на все.
И... он отступил, отшатнулся, пропустил ее и, видимо, протрезвел тогда не понарошку. Прикинул, взвесил, намотал на ус... И свидетельством тому был самоочевидный факт, что она продолжала жить и никто не звонил ей, не угрожал, не пугал. Бывший возлюбленный — или кто он там? — вероятно, решил отступить, но, конечно, только на время. Наверняка она осталась занозой в его сердце и жалила, побуждая расквитаться и избавиться от какой- то там «кошелки». Но — когда-нибудь, потом, когда сложится более подходящая стратегическая ситуация... Скорей всего, он, Клемешев, поверил, был вынужден поверить, что в случае, если бы она и правда исчезла, его могли ожидать ненужные осложнения на карьерно-политическом фронте. Поверил и затаился, знать не зная, что тогда, на той улице, у распахнутой дверцы черного джипа, когда она своими словами и недвусмысленными угрозами с неизъяснимым наслаждением придавила его, как ядовитую змею палкой, она отчаянно блефовала.
Несмотря ни на что, жизнь продолжалась, и никто, как и раньше, даже подумать и догадаться не мог, какая карта выпала ей в этой жестокой житейской игре черного и страшного девяносто четвертого года. Она жила, но знала, что угроза остается, нависает дамокловым мечом и по законам драмы этот меч должен рано или поздно сверкнуть в воздухе, как пресловутое чеховское ружье, повешенное на стену в первом акте. Но надо было жить, и она жила, чувствуя, что те месяцы выковали из нее нового человека, новую личность, способную многое понимать и оценивать, как должно человеку взрослому и побывавшему на войне.
Но могла, могла ли она рассказать обо всем этом своему Володе Русакову? Могла ли взять и положить на колоду эшафота свою повинную бедовую голову? Да-да, она знала, что он бы все понял. Но открыться ему значило бы вновь пережить все безмерное унижение и отчаяние тех дней и ночей. Сил на это она в себе так и не нашла.
26
Русаков спал очень тихо. Наташа по-прежнему смотрела на него, на его спокойное лицо и, чуть касаясь, поглаживала по мягким светлым волосам. Наездился, намотался за день... Уже несколько лет в таком изнурительном ритме. Изо дня в день — беспрерывная гонка, волнения, нежданные препятствия, необходимость преодолевать злобу и косность, непонимание и откровенную ненависть нескрываемой вражды.
А впереди дел было куда больше, и все говорило о том, что легче не будет, -не может быть. Уж такая это штука, коварная и затягивающая, — политика. Тем более если побуждения и мотивы участия в этой повседневной схватке действительно праведны и светлы и нет в них ни тщеславия, корысти, а лишь одна тревога и боль о других, которых так легко обмануть, запутать, сбить с толку и с истинного пути реального освобождения от примитивных стандартов, от убогих схем и умерших традиций.
А он знал истинные пути. Он сумел это доказать хотя бы тем, что, начав практически в одиночку, без чьей-либо поддержки в стане власть имущих, без денежных вливаний сумел сколотить из разбросанных по городу и области разобщенных единомышленников действительно сильное общественное движение. Он доказал, что может многое, тогда, три года назад, на выборах нового мэра Степногорска, которого надо было избрать в связи с загадочной гибелью бывшего градоначальника Анатолия Волоконцева, утонувшего в реке вместе с женой и охранником, когда, как установило следствие, перевернулась их моторка. Так это было на самом деле или не так, теперь вряд ли кто смог бы узнать, но слухи ходили по городу разные... Впрочем, когда и где обходится без слухов?
Но для нее, Натальи Саниной, эта смерть, каких, прямо скажем, немало случалось среди жителей, обитающих на берегу больших рек, озер или морей, окрасилась особым цветом, когда она узнала, что среди баллотирующихся на вакантный пост фигурирует и предприниматель по имени Геннадий Клемешев.
— Так-так, — сказала она и снова подумала про себя: «Что бы там ни говорили, а случайностей точно не бывает».
К тому времени они уже сблизились с Русаковым и жили той жизнью, какой жили и теперь. Зная его еще со времен университетских и по-прежнему видя и слыша его на кафедре, уже поступив в аспирантуру, она не раздумывала долго, когда он позвал ее вступить в движение «Гражданское действие» — самую смелую и прогрессивную общественную организацию их области. Там, в совместной работе, когда она увидела его вблизи, не картонного, алчного, самовлюбленного политикана, а живую, отважную душу, она поняла, что только здесь ее место, только рядом с ним, по-настоящему родным, любимым человеком, и что все годы учебы и были для того, чтобы применить свежие знания в ясной молодой голове в этом объединении самых разных людей, без воплей и истерик сплотившихся во имя будущего России.
Тогда, три года назад, ведомое Русаковым общество только зарождалось, оно было еще слабо и не могло вступить в спор за мэрское кресло, выдвинув
своего кандидата. Но это не значило, что Русаков вовсе откажется от участия в предвыборном состязании. И он нашел свое место в нем как ближайший сподвижник, как агитатор и консультант главного конкурента Клемешева — профессора-экономиста Горюнова. По сути, Русаков возглавил его предвыборный штаб и взял на себя основные и самые трудные функции — сбор средств, проведение социологического зондирования и, главное, публичную агитацию и разъяснительную работу. И всюду рядом с ним была она, «женщина эпохи степногорской революции», как он, смеясь, называл ее. Она бывала на всех митингах, распространяла анкеты и опросные листы, моталась по типографиям, обеспечивая своевременный и в нужном объеме выпуск и вывоз программных и агитационных материалов Горюнова и подписных листов в его поддержку. И всюду, где бы она ни была, ей чудились внимательно следящие за ней из-за угла чуть прищуренные глаза их основного конкурента.
Казалось ей это или было так на самом деле? Кто бы мог ответить? В отличие от Клемешева у нее не было ни соглядатаев, ни шпионов, ни личной охраны. Но однажды, дней за десять до выборов, после жаркого диспута на телевидении, на котором Горюнов легко одолел громогласные и заведомо популистские выкрики своего собеседника, Клемешева, — а они с Русаковым тоже были там, на телестудии, в группе поддержки своего кандидата, — уже после передачи, в тот момент, когда повеселевший Русаков обсуждал перипетии этого словесного поединка, к ней неожиданно подошел тот, с кем она меньше всего хотела бы и говорить, и оставаться с глазу на глаз.
— Приветствую вас, Наталья Сергеевна! Смотрите-ка, как занятно, снова схлестнулись дорожки! Да не бойтесь, не бойтесь, не укушу... Мы же цивилизованные люди, так? Я ведь не забыл ту нашу последнюю встречу. Я, чтоб вы знали, вообще ничего не забываю. А с господином Русаковым, как я знаю, у вас все тип-топ? Поздравляю! Достойнейший человек! Умница, светлая голова...