И снова Ирка сняла трубку сразу, видно только и ждала, и это тронуло его.
— Это я, — сказал Турецкий. — Мы на месте, вышли на точку. Сейчас приняли по маленькой.
— Ты хорошо устроился? — спросила она.
— Обалденно, — ответил Турецкий. — Это, кажется, единственное, что я умею на этом свете, — хорошо устраиваться.
— Ха-ха! Ты там береги себя, слышишь?
— Ты простишь меня когда-нибудь?
— Проехали, Сашка, — сказала она грустно. — Что значит — простила, не простила? Это же наша с тобой жизнь, вот и все...
Он пообещал, что будет звонить как можно чаше, и вскоре заснул, как будто ощущая затылком сквозь жесткую казенную подушку суровую твердость пистолета.
33
Наташа Санина так и не заснула до утра. А едва рассвело, оделась и спустилась вниз, естественно вспоминая, как они бежали тут вчера (вчера? неужели только вчера?) вдвоем, рядом...
Она уже готова была выйти из подъезда, когда заметила, что в круглых отверстиях-просветах ее почтового ящика что-то белеет. Для газет было слишком рано. Она открыла ящик и достала запечатанный ненадписанный конверт. Ничего не понимая, только чувствуя, как сжалось и часто-часто застучало сердце, она разорвала плотную бумагу, и ноги подкосились: в конверте были все документы Русакова. Все до единого, в целости и сохранности.
Как пьяная, вышла она из подъезда, прижав к груди эту страшную посылку, прошла несколько шагов и опустилась на скамейку перед домом. Перед ней простирался обширный и безлюдный, по-утреннему оглушительно-тихий мертвенный двор — будто кадр из сюрреалистического фильма.
Несколько минут просидела она так, безуспешно пытаясь что-то понять, связать... Но вот, наконец, в голове начало что-то проясняться.
Так... Вот документы. Их нашли и подбросили. Нашли или вытащили, украли, отняли или... Ведь это же неспроста! Это какой-то сигнал, уведомление. Но о чем? Почему не в милицию? Почему ихподбросили сюда? Почему ей домой, в ее почтовый ящик? Если там нигде, ни в одном документе нет ее адреса? Даже в записной книжке нет. Зачем стал бы он записывать?
И чем больше она думала, чем глубже вникала в смысл этого послания, тем страшней становилось. Значит, тот, кто доставил сам или послал кого-то в ее подъезд, все знал о них, об их отношениях, о том, кем приходятся они друг другу...
Но кто был настолько осведомлен? Да многие, пожалуй... Ведь они не делали секрета из того, кем стали друг для друга. Их и принимали всюду за мужа и жену, и степень близости их была, наверное, понятна каждому со стороны, с первого взгляда. И что из того? Друзья, знакомые... Ну нет, они бы позвонили, принесли бы прямо в квартиру, а вот так, тайком...
И тут она вздрогнула, и все существо ее словно сотряс неслышимый удар близкого грома: стиль! Стиль, почерк, манера! Повадка! Повадка зверя! А через ее жизнь, через судьбу прошел лишь один зверь. И она знала его по имени.
Он снова напомнил о себе, но нет, не просто напомнил, но заявил вполне определенно и почти не таясь, уверенный, что уж кто-кто, а она-то поймет. Поймет, разгадает, но никогда не докажет, что именно он расстарался. Так, значит, он не шутил и не блефовал, когда говорил, что знает о ней все, что следит и она в полной его власти... Но что тогда с Русаковым? Додумывать было страшно. Ей был оставлен единственный путь. Если документы Володи были здесь, у нее в руках, а его не могли найти в городе, где лицо руководителя «Гражданского действия» было известно едва ли не всем, значит, он не мог подать вести о себе. Либо лежал где-то в беспамятстве, либо был похищен и находился в каком- нибудь темном подвале, в квартире, или загородной даче, или...
Выхода не было. Нужно было вернуться домой и, уже не полагаясь на телефон, звонить было бессмысленно, прихватив с собой адресную книгу, отправиться на самые страшные в ее жизни поиски.
И она вернулась, и прихватила эту книгу, и вновь уже сделала шаг в сторону лестничной площадки, когда телефон зазвонил вдруг, и она, опрокидывая стулья, бросилась к нему, сорвала трубку:
-Да!!
Там молчали.
— Да, да!! Слушаю!
И снова тишина, какая бывает, когда звонят из сломанного автомата.
— Говорите или перезвоните! — крикнула она. — Володя, это ты?
В трубке молчали. И вдруг очень близко, нарочито чеканя каждое слово, раздался чей-то незнакомый мужской голос:
— Госпожа Санина?
— Да, да! — одновременно обмерев и ликуя, почти простонала она.
— Вам просили передать... что случайностей не бывает.
Связь оборвалась. Пошли частые сигналы отбоя.
Она слишком хорошо помнила эти слова. Тот человек не раз и не два повторял их ей, как свое кредо, как излюбленное изречение. А впервые она услышала его на кладбище, среди могил. И какой- то тихий, но внятный голос, как бы пробившийся сквозь стены и перекрытия, со спокойной печалью шепнул ей прямо в душу, что да, случайностей не бывает и искать Русакова среди живых больше незачем.
Она судорожно потерла виски. Пригрезилось? Почудилось? Она сходит с ума после бессонной ночи, после всего пережитого? И вот уже слуховые галлюцинации... А кто-то другой, и тоже незримый, так же спокойно и печально, будто подтверждая самую страшную догадку, негромко сказал, что если это и правда случилось, то виновата в этом она, она, и никто больше, и что это, самое страшное, — из-за ее молчания, из-за ее неумения, неспособности и
боязни рассказать ему все, открыть эту мучительную тайну, которая столько лет тяготила ее.
Круг замкнулся, и не мог не замкнуться. Потому что случайностей не бывает.
И был путь, черный и мрачный, по всем шестнадцати городским больницам, — сначала в приемный покой, с двумя фотографиями Русакова, потом в больничный морг, в очередную убогую покойницкую, где хранились перед последней дорогой чьи-то безжизненные останки. Нет... Нет... Не видели... Не видели. Не поступал.... Сейчас проверим, подождите... Пойдем посмотрим... Нет... Нет... Ах, Русаков? Русаков, тот самый? А вы в милицию обращались? Так, минуточку... Нет, вы знаете, нет... Не было такого, не привозили... А вы кем ему приходитесь?
Из больницы в больницу, из корпуса в корпус, по лестницам и переходам... Жалкие каморки, кафельные залы, пугающие коридоры... Кто-то сочувствовал, а кто-то даже почти злорадствовал. Из одного конца города в другой, с правого берега на левый и снова назад... Силы все убывали, истаивали, надежда то возрастала, то пропадала совсем... Она даже наткнулась в седьмой больнице на Русакова, но он оказался стариком лет семидесяти, доставленным накануне в связи с приступом ишемии.
И вот к вечеру уже не осталось больше ничего, кроме двух адресов, тех, что она держала напоследок, на самую-самую последнюю, самую безнадежную очередь... Те два морга, где его тоже могло не оказаться, если он угодил в те... нет-нет, не руки... в те звериные лапы, которые она помнила так хорошо и о которых потом боялась даже думать.
— Тебе приходилось убивать?
И тот ответ после значительной паузы:
— Да, доводилось...
А после — монолог о войне. Но теперь она уже знала, солдатом какой войны он был и как убивал в районе своих боевых действий.
И что-то мучило еще, неотвязное и настоятельное, терзало, и преследовало, и требовало, и дожидалось своей минуты. И она поняла вдруг: все это хотелось рассказать ему, Русакову, это нужно было рассказать, как всегда и всё она рассказывала ему о каждом прожитом дне, как она ходила и искала и все не могла найти...
Одиннадцатый троллейбус вез ее на улицу Бабакина, 23, в морг бюро судмедэкспертизы областного города Степногорска, и это был самый последний адрес. Было около пяти часов вечера. И лишь несколько человек в этом городе уже знали то, что предстояло узнать ей через считанные минуты.
Вот территория за желтым облупившимся забором. Вот похожее на такие же другие, уже виденные сегодня, приземистое длинное здание с замазанными белым большими окнами и гудящими где-то под кровлей вентиляторами холодильников... Ноги уже почти не шли. И она с усилием преодолевала пространство, боясь каждого следующего своего шага.
Высокий человек в темной куртке вышел из этого здания. Лицо его было серьезно, по-своему красиво и чрезвычайно сосредоточено на какой-то мысли. Они шли навстречу друг другу, и он, подняв глаза, встретил ее не то молящий, не то вопросительный взгляд, нахмурился и, чуть мотнув головой, показал назад, за спину, негромко сказав:
— Это — вон там...
34
Как бы то ни было, но Турецкий Александр Борисович, при всем своем опыте и высоких регалиях «важняка», оставался нормальным человеком, а нормальные люди в морги ходить не любят.
И хотя за жизнь свою, за годы выдающейся своей карьеры, похожей, если изобразить ее на графике в виде диаграммы, на замысловатый зигзаг, в этих не самых веселых учреждениях ему довелось побывать, наверное, сотни раз, перед каждым таким очередным визитом он испытывал внутреннее напряжение. Когда-нибудь, если все-таки доживет до
лет преклонных, несмотря на бандитские пули, гнусную экологию и самолеты отечественной гражданской авиации, и засядет от нечего делать за мемуары или очерки из жизни следователей по особо важным делам, он немало страниц, наверное, посвятит разнообразнейшим психологическим нюансам людей своей специальности. И в частности, тем переживаниям, какие испытывают они в прозекторских и моргах при судебно-медицинских исследованиях и вскрытиях трупов.
Ну да ладно. Надо было ехать, и они поехали.
Состояние этого мрачного медицинского заведения поразило Турецкого и его помощников. Понятно, что в связи с прорехами в городском и областном бюджете денег на содержание отпускали преступно мало, понимал, что, вероятно, как и положено у нас, тут навели кое-какой марафет по случаю прибытия именитых столичных деятелей, но все равно то, что открылось глазам и прочим рецепторам, могло вызвать только возмущение. О том же, что тут творилось весной, летом и осенью, не хотелось и думать.