– Кто же тогда лечит ваших больных? – оторвавшись от своих записей, спросил врач.
Вопрос показался Аригу скучным. Он почесался под туникой и равнодушно ответил:
– Шаманы отгоняют злых духов и демонов. Что касается легких ран и болезней, то старые женщины знают какие-то травы. Спроси меня о войне, и я расскажу тебе куда больше… – Кочевник хлопнул себя по бедру, на котором висела кривая сабля.
К ним подошел Квинт Глабрио. Центурион улыбнулся, махнул рукой Горгидасу, не желая прерывать его беседу, и обратился к Марку:
– Хорошо, что ты здесь. Двое моих солдат ссорятся, и я не могу докопаться, из-за чего они переругались. Может быть, ты их утихомиришь?
– Сомневаюсь, раз даже ты не смог этого сделать, – сказал трибун, но все же пошел с Глабрио.
Легионеры стояли с напряженными лицами. Марк предупредил, чтобы они не позволяли взаимной неприязни отразиться на их службе. Они кивнули в знак согласия, но Скаурус не был настолько наивен, чтобы его могло обмануть их притворное смирение; если младший центурион не сумел излечить болезнь, то короткое вмешательство трибуна едва ли возымеет какое-нибудь действие; формально они, во всяком случае, предупреждены.
Когда он вернулся в казарму, Ариг уже исчез. Горгидас работал над своими заметками, стирая отдельные слова и вписывая на их место что-то новое.
– Виридовикс, наверное, подумал, что ты хочешь украсть его друга, – сказал трибун.
– Какое мне дело до того, что подумает этот верзила? – ответил Горгидас равнодушно, но не сумел скрыть раздражения. Иногда Виридовикс поступал так, что друзьям хотелось сломать ему шею, но все-таки, несмотря ни на что, они оставались его друзьями. – По крайней мере, кочевник может кое-чему научить меня.
В голосе грека прозвучала горечь. Марк знал, что тот продолжал встречаться с Нейпосом и другими жрецами, все еще пытаясь обучиться их искусству, но пока безрезультатно. Неудивительно, что все свое внимание он обратил теперь на историю – медицина уже не могла приносить ему прежнего удовлетворения.
Скаурус зевнул и потянулся под теплым шерстяным одеялом. Ровное дыхание Хелвис, лежавшей рядом с ним, свидетельствовало о том, что она уже спит. Ее рука покоилась у него на груди. Мальрик спал справа от нее, а Дости сопел в своей колыбельке, но дыхание его было хриплым – малыш простудился, и Марк, засыпая, подумал о том, как бы ему самому не заболеть. Однако заснуть трибуну не удалось: что-то тревожило его, не давало покоя. Он перебрал в уме события прошедшего дня. Была ли его вина в том, что Император не простил Тарона Леймокера? Туризин был близок к тому, чтобы сдаться, но Марк не рассчитывал выиграть эту битву, он с самого начала настроился на поражение. А был ли у него шанс победить?
Он снова вспомнил голос Алипии Гавры, когда та разговаривала с легионерами у Великих ворот. Что бы принцесса ни знала об их обычаях, понял внезапно Скаурус, она, несомненно, умела правильно произносить римские имена.
12
Трибун чихнул. Гай Филипп посмотрел на него с отвращением.
– Ты что же, все еще не отделался от этой проклятой простуды?
– Прилипла и не проходит, – пожаловался Марк, вытирая нос. Глаза у него слезились, а голова, казалось, распухла до невероятных размеров. – Недели две прошло, как я ее подцепил, а?
– Не меньше. Такое всегда случается, когда пацан заболевает.
До безобразия здоровый, Гай Филипп прикончил свой утренний завтрак, состоящий из тарелки каши, и сделал добрый глоток вина.
– А-ах, как хорошо! – Он расплылся в улыбке и погладил себя по животу.
У Скауруса не было аппетита, а насморк начисто отбил у него обоняние.
В казарму широким шагом вошел Виридовикс, неотразимый в своем роскошном плаще из шкур рыжих лисиц. Он закусил острыми бараньими колбасками и кашей, налил себе вина и опустился в кресло рядом с трибуном и старшим центурионом.
– Доброго вам утра! – Кельт высоко поднял кружку.
– И тебе тоже, – ответил Марк, окинув кельта испытующим взглядом. – По какому поводу такое великолепие с утра пораньше?
– Для некоторых, может, это и утро, дорогой мой Скаурус, а кое для кого еще только конец ночи. И чудесной ночи, к слову сказать, – подмигнул он.
Марк промычал что-то невразумительное. Обычно ему нравились хвастливые россказни Виридовикса, но с тех пор как тот загулял с Комиттой Рангаве, он предпочитал слышать о его похождениях как можно меньше. Кислое выражение на лице Гая Филиппа тоже не слишком ободрило Виридовикса – Марк был уверен, что старший центурион завидует кельту, но скорее умрет, чем признается в этом. Кельт, впрочем, ничуть не смутился и, шумно отхлебнув большой глоток вина, заметил:
– Поверите ли вы, что эта шлюха имела наглость приказать мне, чтобы я бросил всех остальных моих подруг и развлекался только с ней! Не попросить, заметьте, а приказать! И чтобы я даже не пикнул! Ну какова наглость у девки! А ведь я еще делю ее с прежним дружком… – Он откусил кусок от колбаски, скривился от острого привкуса и отпил еще вина.
– Делишь ее с кем? – спросил Гай Филипп, удивившись тому, что кельт не назвал имени соперника.
– Какая разница? – быстро сказал Марк. Чем меньше людей узнают о подвигах Виридовикса, тем больше времени потребуется на то, чтобы слухи о них дошли до Туризина. Даже кельт, видимо, сообразил это и замолчал. Но его сообщение о словах Комитты не на шутку обеспокоило трибуна.
– Что же ты сказал своей даме? – поинтересовался он.
– То, что сказал бы ей любой кельтский вождь, разумеется, – чтобы она убиралась ко всем чертям. Ни одна девка не смеет со мной так разговаривать.
– О-ох, только не это, – выдохнул Марк. Он сжал ладонями раскалывающуюся голову. Зная горячий нрав, мстительность и заносчивость Комитты, безмерно кичащейся своим высоким происхождением, он вообще удивлялся, что Виридовикс еще цел и мог рассказывать им о случившемся. – Ну, и что же она ответила тебе?
– Она начала ругаться, но я выбил из нее дурь, как хороший копейщик. – Виридовикс с наслаждением потянулся. Трибун взглянул на него с изумлением, переходящим в ужас. Если это правда, то галл действительно могучий копейщик.
Кельт дожевал мясо, выковырял из зубов кусочек кости и сыто рыгнул.
– Ну что ж, – сказал он, – если парень гуляет по ночам, как кот, то днем он должен спать. С вашего позволения, я… – кельт поднялся, допил вино и, весело насвистывая, отправился на покой.
– С меня хватит твоих «не обращай внимания!» и «какая разница», – заявил Гай Филипп, как только Виридовикс скрылся. – Ты не белеешь, как рыбье мясо, из-за пустяков. Что случилось?
Оглянувшись по сторонам, Марк рассказал центуриону о новой подруге кельта и получил немало удовольствия при виде того, как у ветерана отвисла челюсть.
– Юпитер Всемогущий, – промолвил наконец центурион. – Этот парень не играет по мелочи, а? – Он подумал еще с минуту и добавил: – С этим уже ничего не поделаешь, пусть ходит к ней сколько ему влезет. Но я скорее опустил бы свою игрушку на острый меч, чем подошел бы к этой дамочке. Так оно было бы безопаснее.
Трибун покачал головой – в глубине души он был полностью согласен с Гаем Филиппом.
Весна подступала все ближе, и Скаурус все меньше времени проводил с налоговыми документами. Большая часть бумаг прибыла после сбора урожая, и к тому времени, когда дни стали длиннее, он уже закончил работу с ними. Трибун сознавал, что его проверку видессианских чиновников нельзя назвать идеальной: Бюрократы Видессоса были слишком многочисленны и хитры для любого одиночки, тем более чужеземца, чтобы их можно было по-настоящему контролировать. И все же он считал, что сделал много полезного и в императорскую казну поступило значительно больше доходов, чем поступало обычно. Совершал Марк и ошибки, избежать которых, рассуждая задним умом, было не так уж трудно.
Однажды Пикридиос Гуделес ужаснул его, появившись в конторе с массивным золотым перстнем, в котором светился громадный изумруд. Гуделес держался так тщеславно и сверкал своим изумрудом в лицо трибуну столь откровенно, что Марк был уверен – перстень куплен чиновником на украденные из налогов деньги. Гуделес почти не пытался это скрывать, но Марк, несмотря на тщательные расчеты, не мог обнаружить утечки финансов ни по одной ведомости. Гуделес промучил его несколько дней, а потом, все еще поглядывая свысока, показал римлянину хитрую уловку, которую использовал, ловко жонглируя цифрами.
– Поскольку эту хитрость использовал я сам, не вижу смысла оставлять столь удобную щелку для какого-нибудь клерка. Это отразилось бы на моих собственных доходах.
Более или менее искренне Марк поблагодарил его и ничего не сказал о перстне: он явно проиграл схватку с бюрократом. Они по-прежнему были «как бы друзьями», проявляя уважение к опыту и знаниям друг друга.
Скаурус все реже приходил в свой кабинет, расположенный в левом крыле Тронного зала, и порой ему даже не хватало сухого и точного ума чиновника, его умения вовремя съязвить и открыть очередную канцелярскую тайну.
Вскоре только один важный документ остался в списке дел трибуна – налоговый лист из Кибистры. Ономагулос игнорировал его первый запрос, и Скаурус послал второй, более резкий.
– Тебе придется долго ждать, пока эхо откликнется на твои крики, – предупредил его Гуделес.
– Почему? – раздраженно спросил Марк.
Чиновник не мог поднять брови, поскольку их скрывали падавшие на лоб густые волосы, но так дернул лицом, что римлянин почувствовал себя глупцом.
– Это, видишь ли, было сумасшедшее время, и каждый использовал его как мог и умел, – туманно намекнул Гуделес.
Скаурус хлопнул себя ладонью по лбу, раздраженный тем, что упустил такую очевидную причину. После Марагхи Ономагулос отсиживался в Кибистре, и, вероятно, ни один из его счетов не выдержал бы подробной проверки. Вопрос оказался не столь мелким, как представлялось Марку поначалу, Туризин наверняка заинтересуется им.
Так и вышло. Императорский эдикт, отправленный в Гарсавру, был таким суровым, что оставалось лишь удивляться, как не растрескался пергамент, на котором он был написан. К этому времени, однако, Марку было уже не до бумаг, готовясь к летней кампании, он много занимался с солдатами. Гоняя легионеров и тренируясь вместе с ними, Скаурус с радостью видел, как исчезает брюшко, приобретенное им во время зимнего безделья, – римских полевых заня