Молод? Если бы он знал, сколько лет моей душе. Сколько сражений, предательств и разочарований я пережил в прошлой жизни. И всё равно верю — потому что видел, как меняются люди, когда им дают шанс.
— А в вашем уже нет?
Григорий Мартынович горько усмехнулся:
— В моём возрасте остаётся только надежда, что найдётся кто-то, кто докажет мою неправоту.
Он вернулся к столу и сел напротив.
Видно было, что мои слова разбередили душу Крылову. Человек, разочаровавшийся во всём мире страстно хотел поверить мне. Хотел, но боялся. Так ведёт себя старый, выкинутый на улицы хозяевами сторожевой пёс, учуяв в руках прохожего круг колбасы.
— Хорошо, маркграф, — Крылов склонился ко мне, азартно сжав пальцы в замок. — Представим, что я принял ваше предложение и занял свой пост. Делаю то, что должно. Нахожу правду. Как вы поступите в следующих ситуациях? Первая: в Угрюме поймали вора. Выясняется, что это сын вашего лучшего офицера. Ваши действия?
— Суд. Если вина доказана — наказание по закону. Офицеру выражу соболезнования. Если потребуется, приму его отставку. Но закон един для всех. Как я ему людей в подчинение доверю, если он сына от наказания «отмазывает»?
— Второй вопрос: местный купец предлагает вам долю от прибыли за то, чтобы стража игнорировала его торговлю краденым. Его подельники разбойничают на дороги, останавливая караваны, а он продаёт подобное «добро».
— Арест купца. Расследование всей цепочки. Конфискация товара в пользу казны Угрюма, — я с улыбкой остановил его, продолжая. — Помимо нарушения закона тут еще и прямой ущерб казне, ведь его подельники губят торговлю.
— Третий: влиятельный дворянин из столицы требует отпустить его сына, задержанного за пьяный дебош.
— Сын отсидит положенное. Дворянину вежливо объясню, что в Угрюме действуют законы Угрюма.
— А если тот угрожает связями в правительстве?
— Если начнёт угрожать — вышлю за пределы острога с запретом на въезд. Мы, уважаемый Григорий Мартынович, Гон пережили. Неужто думаете, меня испугают какие-то вельможные брехуны?
Про отряд польских наёмников и термобарический снаряд от Демидова я промолчал. И так ясно, что согнуть меня угрозами не получится.
Крылов выдержал долгую паузу, разглядывая меня.
— Красивые ответы. Правильные. А теперь вопрос без подвохов: нарушали ли вы сами закон ради своих целей?
Вот и главный вопрос. Очевидно больной для Крылова.
Я помолчал, обдумывая ответ.
— Разумеется.
Крылов в изумлении вскинул брови.
— Вот так просто?
— Как-то мне пришлось похитить важного государственного чиновника, — улыбнулся я, — просто для того, чтобы заплатить налоги. Иначе я бы оказался в тюрьме. Мне приходилось убивать людей, чтобы освободить их пленников. Хотя закон не давал мне на это полномочий. Я незаконно торгую продукцией своей Марки и плачу откаты, потому что иначе меня и моих людей просто уничтожат, ради доступа к имеющимся у нас богатствам.
Крылов внимательно изучал моё лицо.
— Знаете, большинство на вашем месте начали бы оправдываться. Мол, все так делают, никто от этого не страдает и так далее. А вы просто признаёте — да, нарушаю закон.
— Какой смысл врать? Вы же чувствуете ложь. И потом — если хочу, чтобы вы возглавили правоохранительные органы, должны знать правду. В том числе неприглядную.
— И вы ожидаете, что я, борец с коррупцией, соглашусь работать на человека, который сам даёт взятки?
— Я надеюсь, что вы поможете мне построить Угрюм, где взятки будут не нужны. Где честный торговец сможет продать товар без откатов. Где закон будет один для всех — включая меня. И когда мы построим такой Угрюм, я первый прекращу платить треклятым мздоимцам.
— Складно излагаете, но вот загвоздка — когда доходит до дела, многие меняют свои принципы. Я тоже когда-то верил, что буду непреклонным. А потом… потом появились дети. Жена заболела. Лечение стоило дорого. И когда мне первый раз предложили взятку, я долго боролся с собой.
— Но не взяли.
— Не взял, — кивнул он, — и жена умерла. Может, на те деньги я смог бы найти лучшего целителя… Дети выросли и уехали — не простили, что я выбрал принципы, а не мать. Вот и сижу тут один, праведный и никому на хрен не нужный, — резко закончил он.
Вот оно — его личная трагедия. Цена принципиальности. Семья против долга. Знакомая дилемма.
Его голос дрогнул на последних словах. Руки сжались в кулаки.
— Знаете, что самое мерзкое? Иногда я ловлю себя на мысли — а стоило ли оно того? Вся эта щепетильность. Может, прав был тот взяточник, что предлагал деньги. «Возьми, Гриша, не дури. Твоя честность никого не накормит». А я… я выбрал принципы. И остался с ними наедине.
В комнате повисла тишина. Я понимал его боль — в прошлой жизни мне тоже приходилось выбирать между долгом и близкими.
— В Угрюме вы сможете снова смотреть людям в глаза, — сказал я. Потому что будете защищать их, а не систему.
Крылов изучал меня долгим взглядом.
— За двадцать лет службы я навидался всякого, Платонов. Но чтобы наниматель сам подсказывал, за что его можно посадить… Вы понимаете, что только что дали мне достаточно информации, чтобы уничтожить вас? Один донос в нужные уши — и ваша репутация будет растоптана. Это что — проверка на дурака или вы всегда так честны до самоубийства?
— Репутация? — я усмехнулся. — Крылов, моя репутация — это человек, который убивает аристократов, если они того заслуживают. Который плюёт на традиции и учит магии детей крестьян. Который послал лесом своего прошлого сюзерена и сам выбрал, кому служить. Вы думаете, слухи о том, что я плачу откаты, как-то испортят этот ароматный букет?
Я наклонился вперёд:
— А насчёт доноса… Кому вы донесёте? Тому самому чиновнику, которому я плачу? Или его начальству, которое наверняка получает свою долю? Вся система прогнила, Григорий. Вы это знаете лучше меня. Я просто научился использовать эту гниль как удобрение для роста Угрюма. Но долго так продолжаться не может. Система сожрёт сама себя, если не изменится. А я помогу ей в этом — чтобы жителей Пограничья считали людьми, а не скотом и не бросали на съедение тварям.
Крылов упёр взгляд в пол, затем медленно покачал головой:
— Нет. Не могу.
— Почему? — я не ожидал такого поворота после, казалось бы, налаженного контакта.
— Потому что я двадцать лет наблюдал, как такие как вы превращаются в тех, кого презирали. Мой лучший друг начинал как борец с коррупцией. «Гриша, — говорил, — я беру эти деньги только чтобы попасть выше и навести там порядок». Через пять лет у него была вилла на побережье Средиземного моря. Мой первый начальник искал «дополнительное финансирование» на операции против бандитов. Закончил крышеванием тех же бандитов.
Крылов рубанул рукой:
— Все они начинали с благих намерений и «временных» компромиссов. Откаты, которые вы платите ради выживания вашего поселения, через десять лет станут нормой. И вы найдёте тысячу оправданий, почему это необходимо.
— Вы ошибаетесь.
— Все так говорят. Я не хочу через год увидеть, как вы превратитесь в того, с кем боролись. И не хочу быть соучастником этого превращения.
Григорий Мартынович встал:
— Спасибо за честность, маркграф, но я пас.
— Подождите, — сказал я. — Один вопрос. Ваша жена… если вы могли вернуться в прошлое и взять те деньги, чтобы спасти её жизнь, вы бы взяли?
Крылов замер:
— Это нечестный вопрос.
— Это честный вопрос. Я плачу тому мерзавцу откаты не ради золотого нужника для себя любимого. Я плачу, чтобы мои люди ели хлеб, а не кору деревьев. Чтобы у детей была школа и больница. Да, я не горжусь этим. Но что выше — принципы или жизни?
— Вы манипулируете.
— Я говорю правду. Ваш Талант это подтвердит. Так что бы вы выбрали сейчас, зная, как всё повернётся — чистые руки или живую жену?
Долгое молчание. Наконец мой визави медленно вернулся к столу:
— Я бы… я бы взял эти проклятые деньги. И ненавидел бы себя до конца дней.
Собеседник тяжело опустился в кресло, словно признание высосало из него все силы. Я молчал, давая ему время. В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем старых часов на стене.
— Вот видите, — тихо сказал я. — Вы бы сделали выбор в пользу жизни. Как делаю я каждый день. Разница в том, что у вас этот выбор отняли, а у меня он ещё есть.
Крылов поднял на меня усталый взгляд.
— Не совершайте ошибку, — продолжил я. — Не отказывайтесь от шанса построить справедливую систему из-за страха, что она не будет идеальной. Идеальных систем не бывает. Бывают только люди, которые каждый день выбирают делать правильные вещи. Или неправильные. Я выбираю платить откаты сегодня, чтобы завтра их не существовало вовсе. А вы выбираете чистоту принципов — и оставляете мир таким же грязным.
Долгое молчание.
Григорий Мартынович протянул:
— Вы жестокий человек, Платонов.
— Я честный человек. Не так ли?
Собеседник долго молчал, пристально изучая моё лицо на предмет скрытых мотивов. Наконец, он протянул руку:
— Я прошу у вас год. Если за это время мы сработаемся — останусь. Если увижу, что вы такой же, как все — уйду без объяснений. Согласны?
Я пожал его руку:
— Согласен. Когда сможете приступить?
— Дайте неделю на сборы. Дом продавать не буду — вдруг ваш эксперимент провалится, — в голосе Крылова появились нотки чёрного юмора. — И ещё. Я привык работать по-своему. Никакого панибратства со стражниками, никаких поблажек местным «уважаемым людям». Порядок будет жёсткий.
— Именно этого я и жду. Единственное условие — справедливость. Жёсткость должна быть одинаковой для всех.
— Иначе и не умею, — Григорий Мартынович чуть улыбнулся впервые за всю встречу. — Что ж, маркграф, похоже, мы друг друга поняли. Ждите в Угрюме через неделю.
Выходя из поместья, я размышлял о встрече. Этот человек оказался именно таким, как описывал Родион — принципиальным до жёсткости, недоверчивым, но честным. Жестоко раненый системой, но не сломленный. Именно такой человек нужен был Угрюму.