(П. Вяземский)
При выходе в свет книжки Карамзина «Мои безделки» (1794) Н. М. Шатров приветствовал молодого автора следующей эпиграммой, которая тогда была всем известна:
Собрав свои творенья мелки,
Русак немецкий написал:
«Мои безделки»,
А ум, увидя их, сказал:
«Ни слова! Диво!
Лишь надпись справедлива!»
Он не заметил, что это были безделки только для Карамзина; но что в этих безделках скрывалось преобразование языка и открывалось уже избранным того времени. Иван Иванович Дмитриев возразил на эпиграмму следующими стихами:
А я, хоть и не ум, но тож скажу два слова:
Коль будет разум наш во образе Шатрова,
Избави боже нас от разума такого!
(М. Дмитриев)
Михаил Херасков
У Хераскова собирались по вечерам тогдашние московские поэты и редко что выпускали в печать, не прочитавши предварительно ему. По большей части похвала Хераскова ограничивалась словами: «Гладко, очень гладко!» Гладкость стиха почиталась тогда одним из первых достоинств: она была тогда действительно большим достоинством, так, как оно становится и теперь; но во времена Дмитриева, Жуковского, Батюшкова это было достоинством второстепенным.
Когда Херасков написал «Россиаду», несколько петербургских литераторов и любителей литературы собирались несколько вечеров сряду у Н. И. Новикова, чтобы обдумать и написать разбор поэмы; но не могли: тогда еще было не по силам объять столь большое произведение поэзии! Оставались одно безотчетное удивление и похвала восторга!
(М. Дмитриев)
Лучшая эпиграмма на Хераскова отпущена Державиным без умысла в оде «Ключ».
Священный Гребеневский ключ,
Певца бессмертной Россияды
Поил водой ты стихотворства.
Вода стихотворства, говоря о поэзии Хераскова, выражение удивительно верное и забавное!
(П. Вяземский)
Ипполит Богданович
<…> Встречались из литераторов того времени и такие, которых в обществе считали образцами светскости. К таким принадлежал всегдашний гость Шувалова, автор «Душеньки», Ипполит Федорович Богданович. Ходил он всегда щеголем во французском кафтане с кошельком на спине, с тафтяной шляпой (клак) под мышкою; если он не садился играть карты, то всегда рассказывал о дневных и заграничных новостях. Он только не любил говорить или даже напоминать о своих стихах и был очень щекотлив насчет произведений своего пера. После выхода «Душеньки» он сделался гостем большого света, все вельможи наперерыв приглашали его и почитали большою честью, чтобы автор «Душеньки» дремал за их поздними ужинами. По выходе в свет «Душеньки» (1778) носилась молва, что Богданович не был ее автором. Злые языки говорили, что у Богдановича жил молодой талантливый человек в качестве переписчика, который, тайком от Богдановича, читал в cвоем кругу отрывки из своей «Душеньки». Этот молодой человек вскоре умер, оставив все свои произведения Богдановичу. Вскоре после этого времени и вышла «Душенька». Может быть, тут и говорила зависть, но современники твердили: в «Душеньке» не Богдановича перо и не его воображение.
(М. Пыляев)
Богдановичам после родителей осталось наследство небольшое. Ипполит Федорович отказался от своей части в пользу сестер, а себе взял только дворового мальчика, Павла, который с тех пор и находился при нем, на должности камердинера. Он сам учил мальчика, привык к нему, обходился с ним как с родным. Случилось Богдановичу в то время, когда он жил в Москве и служил в Архиве, получить откуда-то или скопить 1600 рублей. Один приятель Павлов, также чей-то дворовый человек, услышав об этой сумме, подговорил молодого и легковерного Павла украсть ее, а после бежать вместе с ним. Между тем сам он, принявшись за такую же операцию около своего господина, попался и рассказал весь свой умысел.
Господин отправился к Богдановичу.
– Мне нужно поговорить с вами, – сказал он. А Павел стоял тут же.
– Что прикажете?
– Мне нужно поговорить наедине.
– При этом человеке вы можете говорить все, что угодно; это мой близкий.
– Нет – я прошу выслать его.
– Пожалуй! Что вы желаете?
– Уверены ли вы в этом человеке?
– Как в себе самом.
– Он собирался украсть ваши деньги и бежать с моим человеком, которого я поймал и получил это признание.
Богданович изумился. Распростившись с неизвестным, он призвал к себе виноватого.
– Паша! Не обидел ли я тебя?
– Помилуйте, я вами всегда доволен.
– Но я замечаю, что ты становишься недоволен мною.
– Никак нет-с, ничего.
Богданович не сказал больше ни слова, отправился в Гражданскую палату, написал отпускную, засвидетельствовал ее и, вернувшись домой, позвал Павла.
– Вот тебе отпускная! Зачем ты хотел уйти от меня тайком? Ведь ты бы погиб. Товарищ твой, плут, выманил бы у тебя деньги, ты остался бы ни с чем. Тебе надо было сказать мне просто, что не хочешь жить у меня. Я не стану держать тебя в неволе. Вот тебе половина моих денег.
– Батюшка! Виноват, простите! – закричал Павел и повалился ему в ноги. – Я останусь у вас навеки.
– Пожалуй, – сказал Богданович, – останься, но если ты соскучишься у меня, захочешь уйти, то отпускная твоя будет лежать здесь за зеркалом. Ты можешь взять ее всегда, только, пожалуйста, не бери всех денег, а оставь мне половину.
Этот Павел оставался при Ипполите Федоровиче до его кончины и рассказывал сам об этом происшествии в Курске Михаилу Семеновичу Щепкину.
(«Москвитянин», 1853. Кн. IV)
Гавриил Державин
Державин был правдив и нетерпелив. Императрица поручила ему рассмотреть счета одного банкира, который имел дело с Кабинетом и был близок к упадку. Прочитывая государыне его счета, он дошел до одного места, где сказано было, что одно высокое лицо, не очень любимое государыней, должно ему какую-то сумму.
– Вот как мотает! – заметила императрица. – И на что ему такая сумма!
Державин возразил, что кн. Потемкин занимал еще больше, и указал в счетах, какие именно суммы.
– Продолжайте! – сказала государыня.
Дошло до другой статьи: опять заем того же лица.
– Вот опять! – сказала императрица с досадой. – Мудрено ли после этого сделаться банкротом!
– Князь Зубов занял больше, – сказал Державин и указал на сумму.
Екатерина вышла из терпения и позвонила. Входит камердинер.
– Нет ли кого там, в секретарской комнате?
– Василий Степанович Попов, ваше величество.
– Позови его сюда. – Попов вошел.
– Сядьте тут, Василий Степанович, да посидите во время доклада; этот господин, мне кажется, меня прибить хочет…
(М. Дмитриев)
Императрица имела очень плохой слух, не понимала музыки, но любила ее слушать и приказывала князю Платону Александровичу Зубову устраивать у нее квартеты и комнатные концерты. Прослушав однажды квартет Гайдна, она подозвала Зубова и сказала ему на ухо:
– Когда кто-то играет соло, то я знаю, что, как кончится, ему надо аплодировать, но в квартете я теряюсь и боюсь похвалить некстати. Пожалуйста, взгляни на меня, когда игра или сочинение требует похвалы.
(Из собрания Е. Львовой)
А. И. Мусин-Пушкин
В 1794 году президент Санкт-Петербургской Академии художеств Алексей Иванович Мусин-Пушкин, присутствуя в Синоде, через камер-лакея получает от Екатерины II повеление немедленно прибыть во дворец. Пушкин находит императрицу в кабинете, сидящую за столом с листом бумаги, который при входе его, перевернув, она спросила:
– Послушай-ка, господин президент, все ли у вас в Академии благополучно?
– Слава Богу, ваше величество, – отвечал Пушкин со спокойным духом.
– Не случилось ли чего необыкновенного в типографии?
– Ничего, государыня!
– Подивитесь! Я больше вашего знаю, что делается там, где вы поставлены начальником! Один несчастный, служивший в типографии вашей, лишил себя жизни.
Сии слова привели его в великое замешательство.
– Я желаю через начальников знать о всяком происшествии во вверенных им местах, – с гневным видом продолжала Екатерина и, заметив его смущение, с кротостью спросила: – Что ж вы молчите? Я готова выслушать от вас оправдание.
– Если вашему величеству угодно, то позвольте донести, что я сомневаюсь в справедливости известия, вам сообщенного, – сегодня поутру я получил рапорт о благополучном состоянии всех служащих в Академии; да и типографский надзиратель, который у меня был, не сказал мне ни слова о том, что я теперь узнал от вашего величества.
– Извольте же, не мешкая, справиться об этом и успокоить меня, – промолвила императрица.
Бдительный начальник пришел в уныние, услышав выговор от своей благодетельницы, в крайнем смущении поспешил в Академию. Приезд его в необычное время произвел между великим числом живших там сильную тревогу; надлежало поодиночке всех перекликать и узнать об отсутствующих. Под конец уже нижний служитель объявил, что он слышал о подобном происшествии, в Академии наук случившемся. Пушкин узнает, что самоубийца – при типографии промотавшийся комиссар, устрашившийся отчета. Алексей Иванович, успокоившись, в ту же минуту приказал заготовить для императрицы объяснение, крупным прямым шрифтом, ибо курсивных литер она не любила, в пол-листа, по обыкновению, написанное, которое и привозит во дворец.
– Кто ж из нас виноват, сударь? – спросила Екатерина.
– Ни ваше величество, ни я, – отвечал он и подал обстоятельное известие о несчастном.
– Вы неправду сказали! – произнесла Екатерина, прочитав несколько строк.
– Вы неправду сказали, – повторила императрица, – оскорбив вас выговором и упреком, признаю себя виновной: человеку свойственно ошибаться… Если когда случится вам быть виновным, то даю слово оказать вам всякое снисхождение – вспомните поговорку, что и горшок с горшком в печи столкнутся.