– Встань, – сказал князь, – и говори толком, без визгу: заплатила ему долг или нет?
– Только, батюшка, тремя днями опоздала, а он, окаянный, от денег отказывается и вещей не отдает.
– Опоздала! Так ты и виновата сама, а жалуешься! Но точно ли вещи у него?
– Точно, батюшка. Иначе бы я не беспокоила тебя. Он еще не сбыл их с рук, просит более, чего они стоят.
– Хорошо. Попытка не пытка, спрос не беда. Попов! Пошли-ка за немцем и вели моим именем попросить сейчас же приехать ко мне.
Когда немец явился, князь встретил его словами:
– Здравствуй, Адам Адамыч (об имени он узнал предварительно от мещанки), я очень рад, что имею случай познакомиться с тобой.
– И я очень рад, – отвечал немец с низкими поклонами.
– Адам Адамыч! Ты знаешь эту мещанку?
– Как не знать, ваше сиятельство! Она брала и задержала мои деньги. Я последние ей отдал, нажитые великим трудом, и к тем еще занял у одного человека, весьма аккуратного, честного, который живет одними процентами.
– Честный человек, каким ты описываешь себя, Адам Адамыч, не может знаться с бездельниками. Докажи мне свою честность, удружи, прошу тебя: она отдает тебе долг, отдай ей вещи.
– С великою радостью исполнил бы я желание вашего сиятельства, но я вещи продал в городе неизвестному человеку, их нет у меня.
– Слышь ты, какая беда, – возразил князь.
– Не верьте, батюшка, – вмешалась мещанка, – он лжет, хочет разорить меня, несчастную! Вещи у него спрятаны дома.
– Так прошу тебя, Адам Адамыч, – продолжал князь, – присесть к столу моему.
– Помилуйте, ваше сиятельство, – отвечал немец с поклонами, – много чести! Не извольте беспокоиться. Я могу стоять в присутствии вашей великой особы.
– Полно, Адам Адамыч, болтать вздор, – сказал князь, улыбаясь, – ты у меня не гость. Я с тобой разделаюсь по-своему. Садись. Бери перо и пиши к своей жене, по-русски, чтоб я мог прочесть: «Пришли мне с подателем вещи мещанки N.N., у нас хранящиеся».
Немец, взявшись за перо, то бледнел, то краснел, не знал, на что решиться, и клятвенно уверял, что у него нет вещей.
– Пиши, что я тебе приказываю! Иначе будет худо, – вскрикнул князь грозно.
Записка была написана и отправлена с ординарцем князя. Через несколько минут он привез вещи. Отдавая немцу деньги, князь сказал:
– Ты имел полное право не возвращать вещей, несмотря на убеждения бедной женщины и на мои просьбы, но когда посредством клятв надеялся овладеть ее собственностью, разорить несчастную, покушался обмануть меня, начальника города, то, признавая в тебе лжеца, ростовщика, на первый раз дозволяю возвратиться к себе домой и помнить, что с тобою было. Попов, – прибавил князь, обращаясь к правителю своей канцелярии, – не худо бы записать его имя в особую книгу, чтоб он был у нас на виду.
(«Исторические рассказы…»)
Граф К. Г. Разумовский
Однажды в Сенате Разумовский отказался подписать решение, которое считал несправедливым.
– Государыня желает, чтоб дело было решено таким образом, – объявили ему сенаторы.
– Когда так – не смею ослушаться, – сказал Разумовский, взял бумагу, перевернул ее верхом вниз и подписал свое имя…
Поступок этот был, разумеется, немедленно доведен до сведения императрицы, которая потребовала от графа Кириллы Григорьевича объяснений.
– Я исполнил вашу волю, – отвечал он, – но так как дело, по моему мнению, неправое и товарищи мои покривили совестью, то я почел нужным криво подписать свое имя.
В другой раз, в Совете, разбиралось дело о женитьбе князя Г. Г. Орлова на его двоюродной сестре Екатерине Николаевне Зиновьевой. Орлов, всегдашний недоброжелатель Разумовского, в это время уже был в немилости, и члены Совета, долго пред ним преклонявшиеся, теперь решили разлучить его с женою и заключить обоих в монастырь. Разумовский отказался подписать приговор и объявил товарищам, что для решения дела недостает выписки из постановления «О кулачных боях». Все засмеялись и просили разъяснения.
– Там, – продолжал он, – сказано, между прочим, «лежачего не бить».
Как-то раз, за обедом у императрицы, зашел разговор о ябедниках. Екатерина предложила тост за честных людей. Все подняли бокалы, один лишь Разумовский не дотронулся до своего. Государыня, заметив это, спросила его, почему он не доброжелательствует честным людям?
– Боюсь – мор будет, – отвечал Разумовский.
(Д. Бантыш-Каменский)
Как-то дворецкий доложил графу Разумовскому, что один из гостей заподозрен в похищении уже шестого серебряного прибора.
– Так узнай, где он живет, и пошли еще шесть приборов, чтобы у него была ровно дюжина, – приказал Разумовский.
В бытность Разумовского на бале в Благородном собрании у сопровождавшего его гусара была украдена во время сна дорогая соболья шуба графа. Испуганный служитель, знавший доброту своего господина, умолял его не столько о прощении, сколько о том, чтобы он скрыл от управляющего постигшее его несчастье.
– Не бойся, – сказал ему граф, – я обещаю тебе, что кроме нас двоих никто об этом не будет знать.
После этого всякий раз, когда управляющий начинал спрашивать гусара о шубе, тот смело ссылался на графа, а последний, улыбаясь, твердил управляющему:
– Об этом знаю я да гусар.
(«Исторические рассказы…»)
Племянница Разумовского, графиня Софья Осиповна Апраксина, заведовавшая в последнее время его хозяйством, неоднократно требовала уменьшения огромного числа прислуги, находящейся при графе и получавшей ежемесячно более двух тысяч рублей жалованья. Наконец она решилась подать Кириллу Григорьевичу два реестра о необходимых и лишних служителях. Разумовский подписал первый, а последний отложил в сторону, сказав племяннице:
– Я согласен с тобою, что эти люди мне не нужны, но спроси их прежде, не имеют ли они во мне надобности? Если они откажутся от меня, то тогда и я, без возражений, откажусь от них.
(«Москвитянин», 1852. Кн. IV)
Раз главный управляющий с расстроенным видом пришел к Разумовскому объявить, что несколько сот его крестьян бежали в Новороссийский край.
– Можно ли быть до такой степени неблагодарными! – добавил управляющий. – Ваше сиятельство – истинный отец своим подданным!
– Батька хорош, – отвечал Разумовский, – да матка свобода в тысячу раз лучше. Умные хлопцы: на их месте я тоже ушел бы.
Встретив как-то своего бежавшего слугу, Разумовский остановил его и сказал:
– Ступай-ка, брат, домой.
Слуга повиновался. Когда граф возвратился, ему доложили о слуге и спросили, как он прикажет его наказать.
– А за что? – отвечал Разумовский. – Ведь я сам его поймал.
Один приказчик графа, из крепостных, затеял несправедливую тяжбу с соседом, бедным помещиком. Благодаря имени Разумовского и деньгам помещик проиграл дело, и у него отняли небольшое его имение. Узнав об этом, граф Кирилл Григорьевич велел возвратить помещику отнятое имение и подарил ему еще ту деревню, к которой был приписан приказчик.
В другой раз случилось также нечто подобное. У бедного же помещика графский поверенный оттягал последнее его достояние, причем описал его графу как человека весьма беспокойного, и просил сделать ему такой прием, от которого тот не устоял бы на ногах.
– Сколько стоит отнятая у тебя деревня? – спросил Разумовский помещика, когда тот явился к нему с жалобой и в слезах.
– Семь тысяч рублей, – отвечал помещик.
– Сейчас велю, – продолжал граф, – выдать тебе пятнадцать тысяч рублей.
Пораженный помещик упал на колени.
– Смотри, – сказал Разумовский своему поверенному, – я сделал то, чего ты хотел. Он не устоял на ногах.
Объезжая свои владения, Разумовский приметил бедную хату, стоявшую среди полей, и велел перенести ее на другое место.
– Это невозможно, – отвечал ему управляющий, – хата принадлежит казаку.
– Так купи ее!
– Казак слишком дорожится, – продолжал управляющий, – он требует за нее три тысячи рублей.
– Ты не умеешь торговаться, – сказал граф, – пришли его ко мне.
Казака привели к Разумовскому. Последний стал доказывать ему, что он слишком дорого запрашивает за свою хату, при которой находится только десять десятин земли. Казак утверждал, что у него было больше десятин, но что графские хлопцы отрезали их у него. Наконец, после продолжительного торга, казак согласился сбавить пятьсот рублей. Граф отворил письменный стол, вынул из него пять тысяч рублей и, отдавая их казаку, сказал:
– Смотри, чтоб через три дня хаты твоей уже не было на моей земле.
Казак стал представлять невозможность так скоро приискать себе другое место жительства.
– Это мое дело, – отвечал Разумовский и, обратясь к управляющему, прибавил: – Отведи ему в конце моих имений двойное количество купленной у него земли и построй на мой же кошт хату.
Получив гетманское достоинство, Разумовский посетил Киев. Префект Киевской духовной академии иеромонах Михаил Казачинский, желая польстить графу, поднес ему в великолепном золоченом переплете сочиненную им фантастическую генеалогию, в которой род Разумовских выводил от знаменитой и древней польской фамилии Рожинских.
– Что это такое? – спросил Кирилл Григорьевич.
– Родословная вашего сиятельства, – отвечал Казачинский, низко кланяясь.
– Моя родословная? – с изумлением произнес Разумовский, развертывая книгу. – Но каким образом она сделалась такой толстой?
– Род вашего сиятельства происходит от знаменитых князей Рожинских.
– Ба! Ба! Почтенный отец, что за сказки вы мне тут рассказываете, – с улыбкой сказал граф, – моя родословная совсем не так длинна. Мой отец, храбрый и честный человек, был простой казак, моя мать – дочь крестьянина, также честного и хорошего человека, а я, по милости и щедротам ее императорского величества, моей государыни и благодетельницы, граф и гетман Малой России, в ранге генерал-фельдмаршала. Вот вся моя родословная. Она коротка, но я не желаю другой, потому что люблю правду больше всего. Затем, почтенный отец, прощайте.