Дело было под вечер. Остановился обоз с Пугачом на ночлег. Приехала в то село или деревню и Салтычиха: дай, мол, и я погляжу на разбойника-душегубца, не больно, мол, я из робких. Молва уже шла, что когда к клетке подходит простой народ, то Пугач ничего – разговаривал, а если подходили баре, то сердился и ругался. Да оно и понятно: простой черный народ сожалел о нем… а дворяне более обращались к нему с укорами и бранью: «Что, разбойник и душегубец, попался!»
Подошла Салтычиха к клетке. Лакеишки ее раздвинули толпу. «Что, попался, разбойник?» – спросила она. Пугач в ту пору задумавшись сидел, да как обернется на зычный голос этой злодейки и – Богу одному известно, слышал ли он про нее, видел ли, или просто-напросто не понравилась она ему зверским выражением лица и своей тушей, – как гаркнет на нее, застучал руками и ногами, даже кандалы загремели, глаза кровью налились. Ну, скажи, зверь, а не человек. Обмерла Салтычиха, насилу успели живую домой довезти. Привезли ее в имение, внесли в хоромы, стали спрашивать, что прикажет, а она уже без языка. Послали за попом. Пришел батюшка. Видит, что барыня уже не жилица на белом свете, исповедал глухою исповедью, а вскоре Салтычиха и душу грешную Богу отдала. Прилетели в это время на хоромы ее два черных ворона…
Много лет спустя, когда переделывали дом ее, нашли в спальне потаенную западню и в подполье сгнившие косточки.
(ЖС, 1890. Вып. II)
Известно, что в старые годы, в конце прошлого столетия, гостеприимство наших бар доходило до баснословных пределов. Ежедневный открытый стол на 30, на 50 человек было дело обыкновенное. Садились за этот стол – кто хотел: не только родные и близкие знакомые, но и малознакомые, а иногда и вовсе не знакомые хозяину. Таковыми столами были преимущественно в Петербурге столы графа Шереметева и графа Разумовского. Крылов рассказывал, что к одному из них повадился постоянно ходить один скромный искатель обедов и чуть ли не из сочинителей. Разумеется, он садился в конце стола, и также, разумеется, слуги обходили блюдами его как можно чаще. Однажды понесчастливилось ему пуще обыкновенного: он почти голодный встал со стола. В этот день именно так случилось, что хозяин после обеда, проходя мимо него, в первый раз заговорил с ним и спросил: «Доволен ли ты?» – «Доволен, ваше сиятельство, – отвечал он с низким поклоном, – все было мне видно».
(П. Вяземский)
Юрий Нелединский-Мелецкий
Ю. А. Нелединский в молодости своей мог много съесть и много выпить. <…> о съедобной способности своей рассказывал он забавный случай. В молодости зашел он в Петербурге в один ресторан (впрочем, в прошлом столетии ресторанов, restaurant, еще не было не только у нас, но и в Париже; а как назывались подобные благородные харчевни, не знаю). Дело в том, что он заказал себе каплуна и всего съел его до косточки.
Каплун понравился ему, и на другой день является он туда же и совершает тот же подвиг. Так было в течение нескольких дней. Наконец замечает он, что столовая, в первый день посещения его совершенно пустая, наполняется с каждым днем более и более. По разглашению хозяина, публика стала собираться смотреть, как некоторый барин уничтожает в одиночку целого и жирного каплуна. Нелединскому надоело давать зрителям даровой спектакль, и хозяин гостиницы был наказан за нескромность свою.
Однажды на вечере подходит ко мне Нелединский – мне было тогда лет пятнадцать – и спрашивает меня: «Хороша ли она и как одета сегодня?» – «Кто?» – говорю я. «Да, разумеется, Елизавета Семеновна». – «Помилуйте, что же вы меня расспрашиваете, ведь вы теперь около двух часов за одним столом играли с ней в бостон». – «Да разве ты не знаешь, что я уже три месяца не смотрю на нее и что я наложил на себя этот запрет, потому что видимое присутствие ее слишком меня волнует».
(П. Вяземский)
Иван Долгорукий
Князь Иван Михайлович Долгорукий был одним из остроумнейших людей своего времени и мастером острить в обществе на французском языке. На больших обедах или ужинах обыкновенно сажали около него с обеих сторон по самой бойкой говорунье, известной по уму и дару слов, потому что у одной не хватило бы сил на поддержание одушевленного с ним разговора. Эти дамы жаловались после на усталость, и все общество искренне им сочувствовало, признавая, что поговорить с князем Иваном Михайловичем два часа и не ослабить живости разговора – большой подвиг.
(«Из жизни русских писателей»)
Николай Новиков
В 1792 году в Москве составилось общество из большого числа известных особ и имело собственный дом, где ныне Спасские казармы; председательствовал в оном человек обширного ума, отставной армейский поручик Николай Иванович Новиков. (Сие общество в публике именовано было мартинистами.) Екатерина с негодованием смотрела на сии совещания и в посмеяние писала комедии и провербы (короткие пьесы), как то: «Обманщик», «Обольщенный», «Сибирский шаман», «Расстроенная семья» и проч. Наконец она поручила главнокомандующему Москвы, князю Прозоровскому, произвести следствие и разрушить оное. Новиков был выслан из Москвы, а потом посажен в Шлиссельбургскую крепость. В продолжение помянутого следствия государыня в Петербурге Николаю Петровичу Архарову сказала, что «всегда успевала управляться с турками, шведами и поляками, но, к удивлению, не может сладить с армейским поручиком!»
(Из собрания П. Карабанова)
Для разбора всех книг и сочинений, отобранных большею частью у Новикова, а также и у других, составлена была комиссия. В ней был членом Гейм Иван Андреевич, составитель немецкого лексикона, которого жаловала императрица Мария Федоровна, и он-то рассказывал, что у них происходило тут сущее auto da fe. Чуть книга казалась сомнительною, ее бросали в камин: этим более всего распоряжался заседавший от духовной стороны архимандрит.
Однажды разбиравший книги сказал:
– Вот эта, духовного содержания, как прикажете?
– Кидай ее туда же! – вскричал отец архимандрит. – Вместе с теми была, так и она дьявольщины наблошнилась.
(В. Штейнгейль)
Великий князь Павел Петрович принадлежал к обществу Новикова. Когда дворянин-книгопродавец был арестован и со всеми бумагами доставлен в Петербург, над ним была учреждена следственная комиссия. В число делопроизводителей комиссии назначен был имевший незначительный чин князь Григорий Алексеевич Долгоруков, если не принадлежавший к обществу Новикова, то сочувствовавший его мнениям и любивший великого князя. При разборе бумаг князь Долгоруков рассматривал книгу, где записаны были члены общества. Найдя лист, на котором великий князь своей рукой вписался в члены, Долгоруков, отойдя с книгой в сторону, вырвал этот лист, разжевал его по частям и проглотил. Как скрытно ни старался он сделать это, но некоторые из членов комиссии заметили его поступок, и хотя открыть не могли истины, но осталось темное подозрение о принадлежности великого князя к обществу. Это подозрение увеличилось тем, что великий князь, на другой же день, ездил к князю Долгорукову, жившему на Васильевском острове. Сам же Долгоруков подвергся немилости императрицы и во все остальное время ее царствования был в забвении.
Павел I, по восшествии на престол, освободив Новикова из крепости, хотел пожаловать ему Аннинскую ленту. Но тот не принял ее, сказав:
– Что будут говорить о покойной императрице, когда вы пожалуете такой важный знак отличия тому, которого она содержала в крепости?
(РС, 1874. Т. XI)
Д. П. Бутурлин рассказывал, что в отроческих летах езжал он с отцом своим в деревню по соседству к известному Новикову. У него был вроде секретаря молодой человек из крепостных, которому дал он некоторое образование. Он и при гостях всегда обедал за одним столом с барином своим.
В одно лето старик Бутурлин, приехав к Новикову, заметил отсутствие молодого человека и спросил, где же он? «Он совсем избаловался, – отвечает Новиков, – и я отдал его в солдаты».
Вот вам и либерал, мартинист, передовой человек! а нет сомнения, что Новиков в свое время во многих отношениях был передовым либералом в значении нынешнего выражения.
(П. Вяземский)
В Гатчине стоял один из конных полков, и великий князь (будущий Павел I) ежедневно бывал на разводе и ученьях. Майор Фрейганг по какому-то недоразумению опоздал к разводу. Вел. кн. встретил его так, что тот, просидев несколько минут перед ним, молча, с опущенным палашом, на седле, вдруг свалился, как сноп, наземь. Вел. кн. требовал от врача, отца моего, ежедневно по два раза устного донесения о положении пораженного ударом и призвал тотчас к себе оправившегося больного. Встретив его, подав ему ласково руку и посадив его, вел. кн. спросил по-немецки:
– Bin ich ein Mensch (человек ли я)?
На молчание Фрейганга он повторил свой вопрос, а на ответ: да, продолжал:
– So kann ich auch irren (тогда я могу и ошибиться)!
И далее:
– Sind Sie Mensch (и вы человек)?
– Человек, ваше императорское высочество.
(В. Даль)
Царствование Павла I
После вступления на престол Павел I повелел, чтобы президенты всех присутственных мест непременно заседали там, где числятся по службе.
Князь Лев Александрович Нарышкин, уже несколько лет носивший звание обер-шталмейстера, должен был явиться в придворную конюшенную контору, которую до того времени не посетил ни разу.
– Где мое место? – спросил он чиновников.
– Здесь, ваше превосходительство, – отвечали они с низкими поклонами, указывая на огромное готическое кресло.
– Но к этому креслу нельзя даже подойти, оно покрыто пылью! – заметил Нарышкин.
– Уже несколько лет, – заметили князю, – как никто в них не сидел, кроме кота…