Мало ли что предписывалось и исполнялось в то время: так, предписано было не употреблять некоторых слов, – например, говорить и писать государство вместо отечество; мещанин вместо гражданин; исключить вместо выключить. Вдруг запретили вальсовать, или, как сказано в предписании полиции, употребление пляски, называемой вальсеном. Вошло было в дамскую моду носить на поясе и чрез плечо разноцветные ленты, вышитые кружками из блесток. Вдруг последовало запрещение носить их, ибо-де они похожи на орденские.
Можно вообразить, какова была цензура!..
(Н. Греч)
Во время пребывания шведского короля в Петербурге, в царствование Павла I, в Эрмитаже давали балет «Красная Шапочка». Все танцующие были в красных шапочках. Король сидел в креслах рядом с государем, разговор шел приятный и веселый. Смотря на красные шапочки, король, шутя, сказал: «Это якобинские шапки». Павел рассердился и, ответив: «У меня нет якобинцев», повернулся к нему спиной, а после спектакля велел передать королю, чтобы он в 24 часа выехал из Петербурга. Король и без того собирался уехать, и потому на всех станциях до границы было уже приготовлено угощение. Государь послал гоф-фурьера Крылова все это отменить. Крылов нашел шведского короля на первой станции за ужином. Когда он объявил ему волю императора, король рассмеялся. Крылов объяснил, что прислугу он непременно должен взять с собой, но оставляет на всех станциях провизию и запасы нетронутыми. Когда же возвратился в Петербург, Павел спросил у него: какое действие на короля произвело его распоряжение? Крылов отвечал, что король глубоко огорчился его гневом, и, вместе с тем, признался, что не вполне исполнил приказание, оставив на станции запасы.
– Это хорошо, – отвечал Павел, – ведь не морить же его голодом.
Император Павел, узнав, что курфюрст Баварский завладел землями, принадлежащими Мальтийскому ордену, пришел в ужасное негодование и потребовал, чтобы баварский посланник немедленно явился к нему на аудиенцию. При этом, конечно, не было возможности соблюсти обычный церемониал. Просто дано было знать посланнику, что государь безотлагательно требует его к себе. Посланник, зная характер Павла, поспешил поехать во дворец, теряясь в догадках, для какой экстренной надобности потребовал его государь так поспешно. По приезде во дворец он тотчас же был допущен в кабинет императора, который встретил его следующими словами:
– Господин посланник! Ваш государь ужасный нахал! Он вздумал захватить земли и имущество, принадлежащие ордену Св. Иоанна Иерусалимского, в котором я состою Великим магистром. Отправляйтесь сегодня же в Баварию и скажите вашему государю от моего имени, что если через месяц, считая от сегодняшнего дня, мне не будет дано полного удовлетворения по этому делу, то генерал Корсаков, находящийся вблизи Баварии с пятидесятитысячным корпусом, получит приказание предать эту страну огню и мечу. Отправляйтесь, милостивый государь, и торопитесь!
Испуганный посланник в тот же день поспешил уехать и ровно через месяц, к назначенному сроку, возвратился в Петербург с собственноручным письмом курфюрста Баварского, который смиренно просил императора Павла принять земли и имущество Мальтийского ордена под свое высокое покровительство.
(«Исторические рассказы…»)
Граф Ф. В. Ростопчин
Император Павел I очень прогневался однажды на Английское министерство. В первую минуту гнева посылает он за графом Ростопчиным, который заведовал в то время внешними делами. Он приказывает ему изготовить немедленно манифест о войне с Англией. Ростопчин, пораженный такой неожиданностью, начинает, со свойственной ему откровенностью и смелостью в отношениях к государю, излагать перед ним всю несвоевременность подобной войны, все невыгоды и бедствия, которым может она подвергнуть Россию. Государь выслушивает возражения, но на них не соглашается и не уступает. Ростопчин умоляет императора, по крайней мере, несколько обождать, дать обстоятельствам возможность и время принять другой, более благоприятный оборот. Все попытки, все усилия министра напрасны. Павел, отпуская его, приказывает ему поднести на другой день утром манифест к подписанию. С сокрушением и скрепя сердце, Ростопчин вместе с секретарями своими принимается за работу. На другой день отправляется во дворец с докладом. Приехав, спрашивает он у приближенных, в каком духе государь. «Не в самом хорошем», – отвечают ему. Входит он в кабинет государя. При дворе хотя тайны, по-видимому, и хранятся герметически закупоренными, но все же частичками они выдыхаются, разносятся по воздуху и след свой на нем оставляют. Все приближенные к государю лица, находившиеся в приемной пред кабинетом комнате, ожидали с взволнованным любопытством и трепетом исхода доклада. Он начался. По прочтении некоторых бумаг государь спрашивает:
– А где же манифест?
– Здесь, – отвечает Ростопчин (он уложил его на дно портфеля, чтобы дать себе время осмотреться и, как говорят, ощупать почву).
Дошла очередь и до манифеста. Государь очень доволен редакцией. Ростопчин пытается отклонить царскую волю от меры, которую признает пагубною; но красноречие его так же безуспешно, как и накануне. Император берет перо и готовится подписать манифест. Тут блеснул луч надежды зоркому и хорошо изучившему государя глазу Ростопчина. Обыкновенно Павел скоро и как-то порывисто подписывал имя свое. Тут он подписывает медленно, как бы рисует каждую букву. Затем говорит Ростопчину:
– А тебе очень не нравится эта бумага?
– Не сумею и выразить, как не нравится.
– Что готов ты сделать, чтобы я ее уничтожил?
– А все, что будет угодно вашему величеству, например, пропеть арию из итальянской оперы (тут он называет арию, особенно любимую государем, из оперы, имя которой не упомню).
– Ну, так пой! – говорит Павел Петрович.
И Ростопчин затягивает арию с разными фиоритурами и коленцами. Император подтягивает ему. После пения он раздирает манифест и отдает лоскутки Ростопчину. Можно представить себе изумление тех, которые в соседней комнате ожидали с тоскливым нетерпением, чем разразится этот доклад.
Ростопчин рассказывал, что император Павел спросил его однажды:
– Ведь Ростопчины татарского происхождения?
– Точно так, государь.
– Как же вы не князья?
– А потому, что предок мой переселился в Россию зимою. Именитым татарам-пришельцам, летним, цари жаловали княжеское достоинство, а зимним жаловали шубы.
(П. Вяземский)
А. С. Шишков
Шишков был флигель-адъютантом императора Павла. Однажды в дежурство Александра Семеновича государь принял бал у князей Гагариных <…>. Обязанность дежурного флигель-адъютанта была следовать за государем на случай каких-нибудь приказаний. Бал продолжался… Павел Петрович был весел и разговорчив. Вдруг отворяется дверь и показывается граф К. Государь, видимо, признал неуместным, что, зная о присутствии его на бале, один из званых гостей позволил себе явиться позже высочайшего гостя. Едва граф успел переступить порог, как государь, обращаясь к Шишкову, говорит: «Флигель-адъютант, ступай к графу К. и скажи ему, что он дурак». Александр Семенович говорил, что никогда в жизни не был в таком затруднительном положении, как в эту минуту, тем более что тот, кому велено было сказать такую любезность, был знатной особой. Но делать было нечего. Он подходит к этой особе и с низким поклоном начинает: «Государь-император приказать…» Но государь, пошедший вслед за ним, перебивает и вскрикивает: «Не так! Говори, как приказано, и больше ничего». После этого молодой офицер, снова раскланявшись, во всеуслышание произнес: «Ваше сиятельство, вы дурак». «Хорошо», – похвалил государь и отошел. На другой день Шишков ездил к графу извиняться в невольной дерзости; это, кажется, было лишнее и только напомнило пациенту о вчерашней невзгоде.
(РС, 1875. Т. XIII)
Государь Павел Петрович обещал однажды быть на бале у князя Куракина, вероятно Алексея Борисовича. Перед самым балом за что-то прогневался он на князя, раздумал к нему ехать и отправил вместо себя Константина Павловича с поручением к хозяину. Тот к нему явился и говорит: «Государь император приказал мне сказать вашему сиятельству, что вы, сударь, ж… ж… и ж…» С этими словами поворотился он направо кругом и уехал.
(П. Вяземский)
Статс-секретарь П. А. Обресков
Сенатор Петр Алексеевич Обресков служил при императоре Павле в качестве статс-секретаря. Почему-то он впал в немилость и несколько дней не смел показываться на глаза императору.
Но вот в какой-то торжественный день Обрескову надлежало явиться во дворец.
Он приезжает и выбирает себе местечко в толпе, чтобы не попадаться императору.
Между тем стали разносить кофе. Лакей, заметив Обрескова, протиснулся к нему с подносом и таким образом нарушил маскировку.
Обресков, желая поскорее отделаться от лакея, отказался от кофе.
– Отчего ты не хочешь кофе, Обресков? – спросил император.
– Я потерял вкус, ваше величество, – нашелся с ответом Обресков.
– Возвращаю тебе его, – говорит Павел.
И Обресков опять вошел в милость.
(РС, 1903, № 7)
В кадетском корпусе
Раз император Павел, заехав в кадетский корпус, был в духе, шутил с кадетами и позволил им в своем присутствии многие вольности.
– Чем ты хочешь быть? – спросил государь одного кадета в малолетнем отделении.
– Гусаром! – отвечал кадет.
– Хорошо, будешь! а ты чем хочешь быть? – промолвил император, обращаясь к другому мальчику.
– Государем! – отвечал кадет, смело смотря ему в глаза.
– Не советую, брат, – сказал государь, – тяжелое ремесло. Ступай лучше в гусары.
– Нет. Я хочу быть государем, – повторил кадет.
– Зачем? – спросил император.
– Чтоб привезти в Петербург папеньку и маменьку.