Однажды правитель его канцелярии, Фукс, закапал потом донесение, принесенное им к подписи фельдмаршала.
– Это не я виноват, ваше сиятельство, а ваша Этна, – оправдывался он, указывая на печь.
– Ничего, ничего, – отвечал Суворов, – в Петербурге подумают, что или ты до поту лица работаешь, или я окропил эту бумагу слезою. Ты потлив, а я слезлив.
В другой раз австрийский генерал Цах до того распалился в его кабинете, что не выдержал и снял с себя галстук и мундир. Суворов бросился его обнимать, говоря:
– Люблю, кто со мною обходится без фасонов.
– Помилуйте, – воскликнул Цах, – здесь можно сгореть!
– Что делать, – возразил Суворов, – наше ремесло такое, чтоб быть всегда близ огня, а потому я и здесь от него не отвыкаю.
Суворов любил все русское, внушал любовь к Родине и нередко повторял: «Горжусь, что я россиянин!» Не нравилось ему, если кто тщательно старался подражать французам в выговоре их языка и в манерах. Тогда подобного франта он спрашивал: «Давно ли изволили получать письма из Парижа от родных?»
– Знаешь ли ты, – спросил Суворов вдруг вошедшего к нему генерала М. А. Милорадовича, – трех сестер?
– Знаю! – отвечал Милорадович.
– Так, – подхватил Суворов, – ты русский, ты знаешь трех сестер: Веру, Надежду и Любовь. С ними слава и победа, с ними Бог!
Перед сражением при Рымнике принц Кобургский, командовавший союзными нам австрийскими войсками, сказал Суворову:
– Посмотрите, какое множество турок мы имеем против себя!
– Это-то и хорошо, – отвечал Суворов, – чем больше турок, тем больше будет замешательства между ними и тем удобнее можно их разбить. Все-таки их не столько, чтобы они нам заслонили солнце.
Суворов всегда радовался, когда войскам доставалась богатая добыча, но сам никогда не участвовал в ее разделе, говоря:
– К чему мне? Я и так награжден не по мере заслуг моих, но по величию благости царской.
В Измаиле подвели ему редкую лошадь, которой не было цены, и просили принять ее в память знаменитого штурма, но он отказался, сказав:
– Нет, мне она не нужна. Я прискакал сюда на донском коне, с одним казаком, на нем и с ним ускачу обратно.
Один из присутствовавших генералов заметил, что теперь он поскачет с тяжестью новых лавров.
– Донец всегда выносил меня и мое счастье, – отвечал он.
Генерал N. был большой говорун и отличался тщеславием, так что даже в походах его сопровождала карета, украшенная гербами и отделанная бархатом и золотом. При торжественном вступлении наших войск в Варшаву Суворов отдал следующий приказ:
«У генерала N. взять позлащенную его карету, в которой въедет Суворов в город. Хозяину сидеть насупротив, смотреть вправо и молчать, ибо Суворов будет в размышлении».
Однажды за обедом шел разговор о трудностях узнавать людей.
– Да, правда, – сказал Суворов, – только Петру Великому предоставлена была великая тайна выбирать людей: взглянул на солдата Румянцева, и он офицер, посол, вельможа, а тот за это отблагодарил Россию сыном своим, Задунайским.
– Вот мои мысли о людях: вывеска дураков – гордость, людей посредственного ума – подлость, а человека истинных достоинств – возвышенность чувств, прикрытая скромностью.
Помощником Суворова при построении крепостей в Финляндии был инженер, генерал-майор Прево де Люмиан. А известно, что Суворов если полюбит кого, то непременно называл по имени и отчеству.
Так и этот иностранец получил от Суворова наименование Ивана Ивановича, хотя ни он сам и никто из его предков имени Ивана не имели, но это прозвище так усвоилось генералу Прево де Люмиану, что он до самой кончины своей всем известен был и иначе как Иваном Ивановичем не назывался.
Один генерал любил говорить о газетах и беспрестанно повторял: в газетах пишут, по последним газетам и т. д. Суворов на это возразил:
– Жалок тот полководец, который по газетам ведет войну. Есть и другие вещи, которые знать ему надобно и о которых там не печатают.
Перед отправлением Суворова в Италию навестил его Петр Хрисанфович Обольянинов – любимец императора Павла I, и застал его прыгающим чрез чемоданы и разные дорожные вещи, которые туда укладывали.
– Учусь прыгать, – сказал Суворов. – Ведь в Италию-то прыгнуть – ой, ой! Велик прыжок, научиться надобно!
(«Исторические анекдоты…»)
Во время итальянской кампании (1799) назначен был в Вене военный совет, и всякий приглашенный на него генерал должен был принести свой план, как продолжать войну. Явился и Суворов. Все сели вокруг стола, и каждый по очереди читал свой план кампании. Когда очередь дошла до Суворова, он, держа свиток бумаги, положил его на стол; раскрыли его, и что же нашли? – Белую бумагу. Все удивились, а Суворов, смеясь, сказал:
– Если бы шляпа моя знала планы мои, то я бы ее сжег.
(Из собрания Е. Львовой)
Один храбрый и весьма достойный нажил нескромностью своею много врагов в армии. Однажды Суворов призвал его к себе в кабинет и выразил ему сердечное сожаление, что он имеет одного сильного злодея, который ему много вредит. Офицер начал спрашивать: не такой ли N.N.?
– Нет, – отвечал Суворов.
– Не такой ли граф Б.?
Суворов опять отвечал отрицательно. Наконец, как бы опасаясь, чтобы никто не подслушал, Суворов, заперев дверь на ключ, сказал ему тихонько:
– Высунь язык.
Когда офицер это исполнил, Суворов таинственно сказал ему:
– Вот твой враг.
Однажды к Суворову приехал любимец императора Павла, бывший его брадобрей, граф Кутайсов, только что получивший графское достоинство и звание шталмейстера. Суворов выбежал навстречу к нему, кланялся в пояс и бегал по комнате, крича:
– Куда мне посадить такого великого, такого знатного человека! Прошка! Стул, другой, третий, – и при помощи Прошки Суворов становил стулья один на другой, кланялся и просил садится выше.
– Туда, туда, батюшка, а уж свалишься – не моя вина, – говорил Суворов.
В другой раз Кутайсов шел по коридору Зимнего дворца с Суворовым, который, увидев истопника, остановился и стал кланяться ему в пояс.
– Что вы делаете, князь, – сказал Суворову Кутайсов, – это истопник.
– Помилуй Бог, – сказал Суворов, – ты граф, а я князь; при милости царской не узнаешь, что этот будет за вельможа; надобно его задобрить вперед.
(«Анекдоты графа Суворова»)
Приехав в Петербург, Суворов хотел видеть государя, но не имел сил ехать во дворец и просил, чтоб император удостоил его посещением. Раздраженный Павел I послал вместо себя – кого? – гнусного турка Кутайсова. Суворов сильно этим обиделся. Доложили, что приехал кто-то от государя. «Просите», – сказал Суворов; не имевший силы встать, принял его, лежа в постели. Кутайсов вошел в красном мальтийском мундире с голубою лентою чрез плечо.
– Кто вы, сударь? – спросил у него Суворов.
– Граф Кутайсов.
– Граф Кутайсов? Кутайсов? Не слыхал. Есть граф Панин, граф Воронцов, граф Строганов, а о графе Кутайсове я не слыхал. Да что вы такое по службе?
– Обер-шталмейстер.
– А прежде чем были?
– Обер-егермейстером.
– А прежде?
Кутайсов запнулся.
– Да говорите же.
– Камердинером.
– То есть вы чесали и брили своего господина.
– Точно так-с.
– Прошка! – закричал Суворов знаменитому своему камердинеру Прокофию. – Ступай сюда, мерзавец! Вот посмотри на этого господина в красном кафтане с голубою лентой. Он был такой же холоп, фершел, как и ты, да он турка, так он не пьяница! Вот видишь куда залетел! и к Суворову его посылают. А ты, скотина, вечно пьян, и толку из тебя не будет. Возьми с него пример, и ты будешь большим барином.
Кутайсов вышел от Суворова сам не свой и, воротясь, доложил императору, что князь в беспамятстве и без умолку бредит.
(Н. Греч)
Эпитафия Суворову
Чувствуя себя уже очень слабым, князь Суворов пожелал видеть перед смертью Гавриила Романовича Державина. Приехал Державин к нему, и он, посадив его к себе на кровать, стал говорить про самые серьезные дела с таким умом, что у Державина не раз навертывались слезы.
– Зачем ты не всегда так говоришь, князь, – спросил Державин, – а при других только петухом поешь и дурачишься?
В эту минуту кто-то вошел в комнату. Князь Суворов взял Державина за руку и сказал:
– Ну, какую же ты мне напишешь эпитафию?
– По-моему, – отвечал Державин, – слов много не нужно: тут лежит Суворов!
– Помилуй Бог, как хорошо! – в восторге, но слабым голосом, вскричал Суворов и крепко пожал Державину руку.
(Из собрания Е. Львовой)
При начале царствования Павла I великий Суворов был изгнан и заключен в деревне, в середине царствования возвеличен, а под конец снова впал в немилость. В жестокую последнюю болезнь его в Петербурге, 6 мая 1800 г., император не удостоил его посещения, да и при погребении, 9 мая, не была оказана подобающая ему полная воинская почесть. Государь сам-друг верхом выехал смотреть печальную процессию и сказал по-латыни: «Sic transit gloria mundi» (так проходит слава мира сего).
(Из собрания П. Карабанова)
Дом Суворова
Чей теперь дом Суворова, фельдмаршала многих царств, отца-командира над войском целой половины Европы? Кто теперь им владеет? а этот дом жив еще! Посмотрите, вот он стоит на старинной Царицыной улице; вы не знаете ее, это, опять-таки, Большая Никитская, та же самая, о которой русские предания говорили вам не однажды.