Вы идете от Кремля, прошли церковь Вознесения: заметьте же по правой руке второй или третий дом от церкви, довольно большой, каменный, изменившийся в своей родовой архитектуре; впрочем, останки ее истерлись, но не доносились. Это старик в новомодном фраке.
Незадолго до 1812 года дом Суворова был куплен каким-то медиком; в настоящую минуту (даем сами ответ на свой вопрос) мы читаем в его надписи на воротах: дом купца Вейера!
Важен и этот дом: тут рос герой Рымникский, с ним же здесь созревала и мысль его уметь взвиться, вскрутиться вихрем и полететь в матушку Европу с победами.
Вся кровная родня князя Италийского похоронилась при церкви Феодора Студийского – эта церковь в нескольких шагах от суворовского родового дома; она была прежде монастырем, устроенным в память Смоленской Богоматери. В этой церкви наш полководец приучал себя читать Апостол и, при верном своем выезде из Москвы, никогда не оставлял своих родителей без особых поминовений.
Он тут и в церкви Вознесения Господня служивал то молебны, то панихиды. Старики еще долго помнили, как Александр Васильевич, сделав три земных поклона перед каждою местною иконою, ставил свечку; как он служивал молебны, стоя на коленах; как он благоговейно подходил под благословение священника и, как он, батюшка, при низших людях, богомольцах, всегда хотел быть самым нижайшим молельщиком и проч. Все это было очень недавно, а уже не многим известно!..
(М. Макаров)
Адмирал Ф. Ф. Ушаков
Суворов любил, чтобы каждого начальника подчиненные называли по-русски, по имени и отчеству. Присланного от адмирала Ушакова с известием о взятии Корфу иностранного офицера он спросил: «Здоров ли друг мой Федор Федорович?» Немец стал в тупик, не знал, о ком спрашивают, ему шепнули, что об Ушакове; он, как будто очнувшись, сказал: «Ах, да! Господин адмирал фон Ушаков здоров». – «Возьми к себе свое «фон», раздавай, кому хочешь, а победителя Турецкого флота на Черном море, потрясшего Дарданеллы и покорившего Корфу, называй Федор Федорович Ушаков!» – вскричал Суворов с гневом.
(«Исторические анекдоты…»)
Известный своими победами на море в екатерининское время адмирал Федор Федорович Ушаков в частной жизни отличался большими странностями: при виде женщины, даже пожилой, приходил в страшное замешательство, не знал, что говорить, что делать, стоял на одной ноге, вертелся, краснел.
Отличаясь, как Суворов, неустрашимою храбростью, он боялся тараканов, не мог их видеть. Нрава он был очень вспыльчивого: беспорядки, злоупотребления заставляли его выходить из приличия; но гнев его скоро утихал. Камердинер его, Федор, один только умел обходиться с ним, и когда Ушаков сердился; он сначала хранил молчание, отступал от Ушакова, но потом сам в свою очередь возвышал голос на него, и барин принужден уже был удаляться от слуги, и не прежде выходил из кабинета, как удостоверившись, что гнев Федора миновал. Ушаков был очень набожен, каждый день слушал заутреню, обедню, вечерню и перед молитвами никогда не занимался рассматриванием военно-судных дел…
Ушаков был долго грозою и бичом турок, которые иначе его не называли, как паша Ушак; он приобрел все чины и все знаки отличия только личною своей храбростью.
Происходил он родом из бедных тамбовских дворян, Темниковского уезда, и очень любил всем рассказывать, как он в молодости ходил в лаптях.
(М. Пыляев)
Граф И. П. Кутайсов
Богатый молодой человек, Неелов, зимой, в санях с дышлом, ехал на паре лошадей. Чего-то испугались лошади и понесли. Кучер, не находя другого спасения, круто повернул их на сторону, чтобы они не ударились в стену дома. То был дом графа Кутайсова, с цельными зеркальными стеклами в рамах. Дышло угодило прямо в стекло, и оно разлетелось вдребезги. Граф вспыхнул и, выбежав на улицу, поднял страшный шум. Молодой человек извинялся, просил прощения за кучера, представлял, что вина его невольна… Ничто не помогало: Кутайсов бесился и кричал. Тогда, сохраняя должную вежливость, Неелов сказал:
– Ваше сиятельство, если вам угодно, я пришлю вам моего кучера: извольте сами его обрить.
Было ли то находчивостью молодого человека, или бессознательно удавшийся каламбур, только Кутайсов стих. Тем и кончилось, что один остался обритым.
Быть может, и при других случаях графу Кутайсову приходилось вспомнить, что когда-то в руках его были: полотенце, мыльница и бритва.
(РС, 1874. Т. XI)
Граф Ф. А. Остерман
Граф Ф. А. Остерман, несмотря на свою безмерную доброту, иногда умел быть и злопамятным. Думая, что граф Кутайсов был его врагом в царствование императора Павла I, он его не принял к себе, когда тот сделал ему визит, проживая в Москве в царствование Александра I, но тотчас же после его визита прислал ему свою карточку. После того Остерман продолжал в большие праздники посылать ему ответные визитные карточки.
Остерман жил очень открыто, и каждое воскресенье у него были обеды на пятьдесят и более кувертов. Раз кто-то, разговаривая с Кутайсовым о его странном платеже визитов Остерману, выразил удивление, что граф сам не поедет когда-нибудь в воскресенье обедать к гордому барину.
– Ну, как я поеду? Остерман никогда не зовет меня.
– Э, ничего, – отвечал тот, – никто не получает приглашений на его воскресные обеды и все к нему ездят. У него дом открытый.
Думал, думал Кутайсов и поехал к Остерману перед самым обедом.
В гостиной Остермана тогда уже сидели все тузы и вся сила Москвы.
Кутайсов вошел.
Остерман как увидел незваного гостя, тотчас с приветствиями пошел навстречу к нему, усадил его на диван и, разговаривая с ним, через слово величал «Ваше сиятельство, ваше сиятельство»…
Обеда ждали долго… Наконец камердинеp доложил, что кушанье готово.
– Ваше сиятельство, – сказал Остерман Кутайсову, – извините, что я должен оставить вас, теперь я отправляюсь с друзьями моими обедать…
И, приветливо обращаясь к другим гостям, проговорил:
– Милости просим.
Граф Кутайсов остался один в гостиной.
(М. Пыляев)
Иван Дмитриев
И. И. Дмитриев гулял по Кремлю в марте месяце 1801 года. Видит он необыкновенное движение и спрашивает старого солдата, что это значит.
– Да съезжаются, – говорит он, – присягать государю.
– Как присягать и какому государю?
– Новому.
– Что ты, рехнулся, что ли?
– Да, императору Александру.
– Какому Александру? – спрашивает Дмитриев, все более и более удивленный и испуганный словами солдата.
– Да Александру Македонскому, что ли! – отвечает солдат.
– Жив или умер N. N.? – спросил И. И. Дмитриев.
– Не знаю, – он получил в ответ, – одни говорят, что жив, другие, что он умер.
– Но это все равно: он и жил покойником, – заметил Иван Иванович.
(М. Дмитриев)
Один известный деятель и делец говорил И. И. Дмитриеву о своем приятеле и сотруднике: «Вы, ваше высокопревосходительство, не судите о нем по некоторым выходкам его; он, спора нет, часто негодяй и подлец, но он добрейшая душа. Конечно, никому не посоветую класть палец в рот его, непременно укусит; недорого возьмет он, чтобы при случае предать и продать тебя: такая уж у него натура. Но со всем тем он прекрасный человек, и нельзя не любить его». В продолжение вечера он не раз принимался таким образом обрисовывать и честить приятеля своего.
Тот же о том же сказал: «Утверждать, что он служит в тайной полиции, сущая клевета! Никогда этого не было. Правда, что он просился в нее, но ему было в том отказано».
(РА, 1875. Вып. I)
Дмитриев рассказывал, что какой-то провинциал, когда заходил к нему и заставал его за письменным столом с пером в руках, часто спрашивал его: «Что это вы пишете? Нынче, кажется, не почтовый день».
Дмитриев, жалуясь на скучного и усердного посетителя своего, говорил, что (тот) приходит держать его под караулом.
Кто-то из собеседников употребил выражение: «Надо заниматься делом». – «Каким делом? – заметил Иван Иванович. – Это слово у разных людей имеет разное значение. Вот, например, Вяземский рассказывал мне на днях, что под делом разумеют официанты Английского клуба. Он объехал по обыкновению все балы и все вечерние собрания в Москве и завернул, наконец, в клуб читать газеты. Сидит он в газетной комнате и читает. Было уже поздно – час второй или третий. Официант начал около него похаживать и покашливать. Он сначала не обратил внимания, но наконец, как тот начал приметно выражать свое нетерпение, спросил: «Что с тобою?» – «Очень поздно, ваше сиятельство». – «Ну так что же?» – «Пора спать». – «Да ведь ты видишь, что я не один и вон там играют еще в карты». – «Да те ведь, ваше сиятельство, дело делают!»
(П. Вяземский)
Александр I и его время
Державин, приветствуя воцарение Александра I, сравнил в своей торжественной оде, царствование его родителя с суровою зимою, которую сменила благодатная весна, наступившая вместе с новым XIX веком:
«Век новый! Царь младый, прекрасный
Пришел днесь к нам весны стезей!
Мои предвестья велегласны
Уже сбылись, сбылись судьбой.
Умолк рев Норда сиповатый,
Закрылся грозный, страшный взгляд;
Зефиры вспорхнули крылаты,
На воздух веют аромат»…
Это крайне двусмысленное сравнение навлекло на поэта, как известно неудовольствие вдовствующей императрицы Марии Федоровны: в «сиповатом голосе» Норда, в «грозном, страшном взгляде» государыня угадала дерзкий намек на личность ее покойного супруга. Оправданию Державина много помогли самые невинные, метеорологические доводы; он прямо сослался на наступление весны, которое совпало с восшествием на родительский престол императора Александра Павловича. Хотя это оправдание и не выдерживало строгой критики, но, на радостях, поэтическая вольность Державина осталась без дальнейших неприятных для него последствий…