– Не бойтесь, – успокаивал его Нарышкин, – деревянное строение на каменном фундаменте долго живет.
Нарышкин не любил государственного канцлера графа Н. П. Румянцева и часто острил над ним. Румянцев до конца жизни носил прическу с косичкой.
– Вот уж подлинно можно сказать, – говорил Нарышкин, – что нашла коса на камень.
Министр финансов Гурьев хвалился в присутствии Александра Львовича сожжением значительного количества ассигнаций.
– Напрасно хвалитесь, – возразил Нарышкин, – они, как феникс, возродятся из пепла.
– Отчего ты такой скучный? – спросил однажды император Александра Львовича Нарышкина при закладке военного корабля.
– Да чему же веселиться, ваше величество, – отвечал Нарышкин. – Вы закладываете в первый раз, а я каждый день то в банк, то в ломбард.
– Отчего ты так поздно приехал ко мне? – спросил его раз император.
– Без вины виноват, ваше величество, – отвечал Нарышкин, – камердинер не понял моих слов: я приказал ему заложить карету; выхожу – кареты нет. Приказываю подавать – он подает мне пук ассигнаций. Надобно было послать за извозчиком.
(«Исторические рассказы …»)
Известный писатель И. И. Дмитриев однажды посетил Пушкиных, когда будущий поэт был еще маленьким мальчиком. Дмитриев стал подшучивать над оригинальным личиком Пушкина и сказал:
– Какой арапчик!
В ответ на это десятилетний Пушкин вдруг неожиданно отрезал:
– Да зато не рябчик!
Можно себе представить удивление и смущение старших. Лицо Дмитриева было обезображено рябинами, и все поняли, что мальчик подшутил над ним.
(«Анекдоты о Пушкине»)
Иван Иванович Дмитриев при назначении своем министром юстиции имел всего лишь Аннинскую ленту. Однажды, находясь у государя, он решился сказать ему:
– Простите, ваше величество, мою смелость и не удивитесь странности моей просьбы…
– Что такое? – спросил государь.
– Я хочу просить у вас себе Александровскую ленту.
– Что это тебе вздумалось? – сказал государь с улыбкой.
– Для министра юстиции нужно иметь знак вашего благоволения: лучше будут приниматься его предложения.
– Хорошо, – отвечал Александр. – Ты ее получишь.
Так и произошло.
Когда Дмитриев пришел благодарить императора, то он, смеясь, спросил его:
– Что? Ниже ли кланяются?
– Гораздо ниже, ваше величество! – отвечал Дмитриев.
Иван Иванович Дмитриев был вообще очень сдержан и осторожен, но раз при докладе государю ему случилось забыться. По окончании доклада он подал императору заготовленный к его подписи указ о награждении какого-то губернатора орденом. Александр почему-то поусомнился и сказал:
– Этот указ внесите лучше в комитет министров.
В то время подобное приказание было не в обычае и считалось исключением. Дмитриев обиделся, встал со стула, собрал бумаги в портфель и отвечал государю:
– Если, ваше величество, министр юстиции не имеет счастья заслуживать вашего доверия, то ему не остается ничего более, как исполнять вашу высочайшую волю. Эта записка будет внесена в комитет!
– Что это значит? – спросил Александр с удивлением. – Я не знал, что ты так вспыльчив! Подай мне проект указа, я подпишу.
Дмитриев подал. Государь подписал и отпустил его очень сухо.
Когда Дмитриев вышел за дверь, им овладели раскаяние и досада, что он не удержался и причинил императору, которого чрезвычайно любил, неудовольствие. Под влиянием этих чувств он вернулся и отворил дверь кабинета. Александр, заметив это, спросил:
– Что тебе надобно, Иван Иванович? Войди.
Дмитриев вошел и со слезами на глазах принес чистосердечное покаяние.
– Я вовсе на тебя не сердит! – отвечал государь. – Я только удивился. Я знаю тебя с гвардии и не знал, что ты такой сердитый! Хорошо, я забуду, да ты не забудешь! Смотри же, чтоб с обеих сторон было забыто, а то, пожалуй, ты будешь помнить! Видишь, какой ты злой! – прибавил он с милостивой улыбкой.
(«Из жизни русских писателей»)
Однажды министр юстиции Иван Иванович Дмитриев, явившись с докладом к императору Александру, представил ему дело об оскорблении величества. Государь, отстранив рукою бумаги, сказал:
– Ведь ты знаешь, Иван Иванович, что я этого рода дела никогда не слушаю. Простить – и кончено. Что же над ними терять время?
– Государь! – отвечал Дмитриев. – В этом деле есть обстоятельства довольно важные, дозвольте хоть их доложить отдельно.
– Нет, Иван Иванович. Чем важнее такого рода дела, тем меньше хочу их знать. Тебя это, может быть, удивляет, но я тебе объясню. Может случиться, что я, как император, все-таки прощу, но, как человек, буду сохранять злобу, а я этого не хочу. Даже при таких делах вперед не говори мне никогда и имени оскорбителя, а говори просто «дело об оскорблении Величества», потому что я хотя и прощу, хотя и не буду сохранять злобы, но буду помнить его имя, а это нехорошо.
(«Исторические рассказы…»)
Д. В. Дашков
Дмитрий Васильевич Дашков был членом С.-Петербургского общества любителей словесности, наук и художеств. Предложили в почетные члены известного стихотворца графа Д. И. Хвостова. Дашков был против этого, но большинство голосов решило выбор; надобно было покориться. Дашков, уступив большинству, просил общество, по крайней мере, дозволить ему сказать обычную приветственную речь новоизбранному члену; и общество, не подозревая никакой шутки, на это согласилось.
Дашков сказал речь, наполненную похвал, но вместе такой иронии, которая бросалась в глаза всякому и уничтожала все другие мнения в пользу поэзии нового члена.
В то время Дашков служил в департаменте министерства юстиции. Иван Иванович Дмитриев, бывший тогда министром, по преимуществу любил Дашкова и высоко ценил прямоту его характера и необыкновенные его способности. Но, узнавши об этой выходке, как ни смеялся, однако пожурил оратора, разумеется, не как подчиненного, а как молодого человека, в котором он принимал особенное участие и который сам был ему искренно предан.
Гр. Хвостов поступил, однако, со своей стороны хорошо; т. е. хорошо вышел из затруднения признаться в вытерпленной насмешке. На другой же день он прислал звать Дашкова обедать. Дашков пришел к Дмитриеву просить его совета, ехать ли ему на этот обед. Дмитриев сказал ему решительно: «Советую ехать, Дмитрий Васильевич. Знаю, что тебе будет неловко; но ты должен заплатить этим за свою неосторожность». За обедом гр. Хвостов благодарил Дашкова и рассыпался в похвалах его достоинствам; но за кофеем, в стороне от других, сказал ему: «Неужели вы думаете, что я не понял вашей иронии? Конечно, ваша речь была очень забавна; но нехорошо, что вы подшутили так над стариком, который вам ничего дурного не сделал. Впрочем, я на вас не сержусь; останемся знакомы по-прежнему». Иван Иванович, от которого я это слышал, находил, что это было очень хорошо и благородно со стороны оскорбленного стихотворца. Тем эта история и кончилась между ними. Но Общество (это справедливо напомнил мне один мой критик) исключило Дашкова из своих членов.
(М. Дмитриев)
Театр в начале столетия
Русский театр в первые два-три года Александрова царствования оставался еще российским театром, созданным Сумароковым, и почти не подвигался вперед. Представление одной новой пьесы, «Лиза, или Торжество благодарности», весьма ничтожной и давно забытой, было важным происшествием и возбудило не только внимание, но и удивление публики, а автор г. Ильин удостоился чести совершенно новой, дотоле у нас неслыханной: его вызвали на сцену. Ободренный сим примером, другой автор, г. Федоров, следующей весною вывел на сцену другую «Лизу», взятую из «Бедной Лизы» Карамзина, но имел успех уже посредственный.
Недолго сии люди одни владели русской сценой, пока не явились сперва Крылов, а потом и Шаховской и продлили цепь русских комиков, прерванную смертью Княжнина и Фонвизина и молчанием Капниста.
(Ф. Вигель)
31 декабря 1806 года была играна в первый раз «Илья-Богатырь», волшебно-комическая опера в 4 действиях, соч. Крылова… В «Илье-Богатыре» много комических и вместе с тем остроумных сцен; завистливые критики расточали разные насмешки насчет новой оперы, сравнивая ее с «Русалкой». Директор императорских театров А. Л. Нарышкин сказал:
Сравненья критиков двух опер очень жалки:
Илья сто раз умней Русалки.
Постановкой «Русалки» занимался кн. Шаховской. <…>. Опера «Русалка», несмотря на всю нелепость своего содержания, произвела фурор в Петербурге; только что и говорили о ней и повсюду пели из нее арии и куплеты: «Приди в чертог мой золотой», «Мужчины на свете, как мухи, к нам льнут» и «Вы к нам верность никогда не хотите сохранить». Эти арии были в большой моде, и представление «Русалки» повторялось через день.
(П. Арапов)
Крылов не читал ничего, сколько его о том ни просили, – извинялся, что нового не написал, а старого читать не стоит, да и не помнит. Ф. П. Львов прочитал стишки свои к «Пеночке», написанные хореем довольно легко и с чувством:
Пеночка моя драгая,
Что сюда тебя влекло?
Легкое твое крыло,
Чистый воздух рассекая…
Но эти стишки возбудили спор: П. А. Кикин ни за что не хотел допустить, чтоб в легком стихотворения к птичке можно было употребить выражение драгая вместо дорогая и сказать крыло, когда надобно было сказать крылья. За Львова вступились Карабанов и другие, но Захаров порешил дело тем, что слово драгая вместо дорогая и в легком слоге может быть допущено, так же как и слово возлюбленный и драгоценный вместо любезный или любезнейший, как, например: