Ты зачем меня оставил,
Мой возлюбленный супруг,
И в чужбину путь направил…
Но что касается до выражения крыло вместо крылья, то, по совести, надлежало бы изменить его, потому что птица может рассекать воздух только двумя крыльями, а на одном в воздухе даже и держаться не может. Этот спор, видимо, неприятен был Федору Петровичу, и он часто посматривал на Крылова, который как-то насмешливо улыбался.
(С. Жихарев)
В 1806 или 1807 году один из известнейших московских книгопродавцев рассказывал следующее приходящим в лавку его: «Ну, уж надо признаться, вспыльчив автор такой-то. Вот что со мною было. Приходит он на днях ко мне и ни с того ни с другого начинает меня позорить и ругать; я молчу и смотрю, что будет. Наругавшись вдоволь, кинулся он на меня и стал тузить и таскать за бороду. Я все молчу и смотрю, что будет. Наконец плюнул он на меня и вышел из лавки, не объяснив, в чем дело. Я все молчу и жду, не воротится ли он для объяснения. Нет, не возвратился: так и остался я ни при чем!»
(П. Вяземский)
В Пажеском корпусе пажи играли и шутили. Всех веселее был Линфорд. Один из офицеров, Клуге фон Клугенау, сказал ему: «Какой вы сын отечества!» – «Я не сын отечества, я Вестник Европы». Тогда было три газеты: «Петербургские ведомости», «Вестник Европы» и «Сын отечества».
(А. Смирнова-Россет)
Сенатор Безродный в 1811 году был правителем канцелярии главнокомандующего Барклая де Толли. Ермолов зачем-то ездил в главную квартиру. Воротясь, на вопрос товарищей: «Ну что, каково там?» – «Плохо, – отвечал Ермолов, – все немцы, чисто немцы. Я нашел там одного русского, да и тот Безродный».
(Н. Кукольник)
Император Александр не знал Карамзина до 1811 года. В этом году, намереваясь посетить в Твери великую княгиню Екатерину Павловну, которая была тогда в супружестве за герцогом Голштейн-Ольденбургским, государь пожелал видеть там Карамзина, который по приглашению великой княгини и приехал в Тверь. Здесь-то и читал в первый раз государю свою Историю: что представлено на одном барельефе памятника, воздвигнутого историографу на его родине в Симбирске.
(М. Дмитриев)
В 1811 году в Петербурге сгорел большой каменный театр. Пожар был так силен, что в несколько часов совершенно уничтожилось его огромное здание. Нарышкин, находившийся на пожаре, сказал встревоженному государю:
– Нет ничего более: ни лож, ни райка, ни сцены – все один партер.
(«Исторические рассказы …»)
Сандуновы
Когда перед 1812 годом был выстроен в Москве большой театр, граф Ростопчин говорил, что это хорошо, но недостаточно: нужно купить еще 2000 душ, приписать их к театру и завести между ними род подушной повинности, так чтобы по очереди высылать по вечерам народ в театральную залу: на одну публику надеяться нельзя. Страсть к театру развилась в публике позднее; но и тогда уже были театралы и страстные сторонники то русских актеров, то французских. В числе первых был некто Гусятников, человек зрелых лет и вообще очень скромный. Он вышел из купеческого звания, но мало-помалу приписался к лучшему московскому обществу и получил в нем оседлость. Он был большой поклонник певицы Сандуновой. Она тогда допевала в Москве арии, петые ею еще при Екатерине II, и увлекала сердца, как во время оно. Она заколдовала сердце старика графа Безбородки, так, что даже вынуждена была во время придворного спектакля жаловаться императрице на любовные преследования седого волокиты. Гусятников был обожатель более скромный и менее взыскательный. В то время, о котором говорим, приехала из Петербурга в Москву на несколько представлений известная Филис-Андрие. Русская театральная партия взволновалась от этого иноплеменного нашествия и вооружилась для защиты родного очага. Поклонник Сандуновой, Гусятников, стал, разумеется, во главе оборонительного отряда. Однажды приезжает он на французский спектакль, садится в первый ряд кресел, и только что начинает Филис рулады свои, он всенародно затыкает себе уши, встает с кресел с заткнутыми ушами, торжественно проходит всю залу, кидая направо и налево взгляды презрения и негодования на недостойных французолюбцев (как нас тогда называли с легкой руки Сергея Глинки, доброго и пламенного издателя «Русского вестника»).
Муж Сандуновой был тоже актер, публикою любимый. Одновременно брат его был известный обер-секретарь. Братья были дружны между собою, что не мешало им подтрунивать друг над другом. «Что это давно не видать тебя?» – говорит актер брату своему. «Да меня видеть трудно, – отвечал тот, – утром сижу в Сенате, вечером дома за бумагами; вот тебя – дело другое: каждый, когда захочет, может увидеть тебя за полтинник». – «Разумеется, – говорит актер, – к вашему высокородию с полтинником не сунешься».
(П. Вяземский)
Что же касается актрис, то Сила Сандунов говорит, что их жалеть нечего, потому что они имеют свои ресурсы. Селивановский заметил, что жена его также актриса. «Так что ж? – возразил Сандунов. – Жена сама по себе, а актриса сама по себе: два амплуа – и муж не в убытке».
(С. Жихарев)
В тот день, когда было получено известие о Клястицком и Кобринском сражениях, шла русская опера «Старинные Святки», и Сандунова играла Настасью. Когда по обыкновению она запела песню: «Слава Богу на небе, слава», – то вдруг остановилась, подошла к рампе, и с самым пламенным чувством запела:
Слава храброму графу Витгенштейну,
Поразившему силы вражески! Слава!
Слава храброму генералу Тормасову,
Поборовшему супостата нашего! Слава!
Театр загремел и потрясся от рукоплесканий и криков «ура!». Когда же певицу заставили повторить, то она снова подошла к рампе и медленно запела тихим, дрожащим голосом:
Слава храброму генералу Кульневу,
Положившему живот свой за отечество! Слава!
На этот раз весь театр залился слезами вместе с певицей.
(М. Пыляев)
Отечественная война 1812 года
Перед объявлением войны России, в 1812 году, Наполеон отправил послу своему при петербургском дворе Коленкуру депешу, в которой, между прочим, писал, что «французское правительство никогда не было так склонно к миру, как в настоящее время, и что французская армия не будет усилена». Получив эту депешу, Коленкур тотчас сообщил ее лично императору Александру. Государь, имея неоспоримые доказательства, что Наполеон деятельно готовился к войне, отвечал на уверения Коленкура: «Это противно всем полученным мною сведениям, господин посланник, но ежели вы скажете мне, что этому верите, то и я изменю мое убеждение». Такое прямое обращение к честности благородного человека победило скрытность дипломата: Коленкур встал, взял свою шляпу, почтительно поклонился государю и ушел, не сказав ни слова.
(«Исторические рассказы…»)
Отпуская в 1812 году в действующую армию военного агента английского правительства, генерала Вильсона, император Александр при прощании сказал ему:
– Прошу вас объявить всем от моего имени, что я не стану вести никаких переговоров с Наполеоном, пока хоть один вооруженный француз будет оставаться в России… Лучше отращу себе бороду по пояс и буду питаться картофелем в Сибири.
(Из собрания И. Преображенского)
В 1812 году императорские драгоценности отправили в Олонецкую губернию. Императрица Елизавета Алексеевна на вопрос, не прикажет ли чего о своих бриллиантах, отвечала: «На что мне они, если Александр лишится короны!»
(Из собрания П. Карабанова)
Петр Хрисанфович Обольянинов, бывший при императоре Павле I генерал-прокурором и затем живший в отставке в Москве, был избран московским дворянством в число членов комитета, который был учрежден тогда для сбора и вооружения ополчения. Император Александр, прибыв из армии в Москву и принимая дворян, сказал Обольянинову:
– Я рад, Петр Хрисанфович, что вижу вас опять на службе.
– Я и не оставлял ее, – отвечал бывший генерал-прокурор.
– Как? – спросил государь.
– Дворянин, – продолжал Обольянинов, – который управляет крестьянами и заботится о них, служит Государю и Отечеству.
(«Исторические рассказы…»)
Фельдмаршал М. И. Кутузов
Маститый страж страны державной,
Смиритель всех ее врагов,
Сей остальной из стаи славной
Екатерининских орлов.
<…> Рассказывают, что Суворов говаривал: «Я не кланяюсь, не кланяюсь Кутузову: он раз поклонится, а десять раз обманет». Сими словами объяснял он ловкость Кутузова в военных хитростях и оборотах, составляющих отличную способность великих военачальников. Равным образом и Кутузов питал к великому своему учителю неослабное уважение, почитая его во всякое время первейшим современным героем. На одном военном совете о взятии неприступной крепости многие генералы согласились сделать покушение, но Кутузов не соглашался на это, зная, что подобная отвага будет стоить большой потери людей, и в заключение сказал: «Ваша правда, это дело возможное, но только для Суворова; да и нас не много…»
Нельзя не заметить встречи светлейшего князя Михаила Ларионовича Голенищева-Кутузова по прибытии в российский лагерь. Достигнув места своего назначения, князь тотчас же поехал осматривать местоположения вверенных ему войск, как вдруг явился орел и начал парить над его головою. При таковом нечаянном появлении бранноносного царя птиц князь Михаил Ларионович снял шляпу, и по рядам российской армии загремело единодушное «ура!». Скажем вместе с передавшим нам сие происшествие: где россы, подобно римлянам, идут на бой, там нельзя не парить орлам над ними!