(П. Вяземский)
С. Н. Глинка
Государь император Александр I пожаловал С. Н. Глинке бриллиантовый перстень в восемьсот рублей ассигнациями. Глинка приехал в один знакомый дом и показал свой перстень гостям и хозяевам. В эту минуту предложили сбор денег в пользу какого-то бедного семейства. Денег с Глинкой не случилось: он, не задумываясь, пожертвовал свой перстень. Сколько ни уговаривали его, сколько ни предлагали ему отдать за него небольшую сумму, которую он после пришлет хозяину дома, он никак не согласился и приехал домой без перстня.
В 1812 году, во время пожертвований на ополчение, он пожертвовал все свои серебряные ложки; на другой день пригласил гостей обедать и подал им деревянные! Спросят: зачем же было приглашать гостей, чтобы подать им деревянные ложки? – не знаю; я только пишу то, что было и как было.
(М. Дмитриев)
Это было в Москве, в 1812 году. Я был еще в Университетском благородном пансионе и только что был произведен по экзамену 12 июня в студенты Университета; но в то же время, будучи давно уже записан в архив иностранной коллегии, по понедельникам я ездил в архив на службу. Однажды в архиве показывают мне в рукописи, в переводе на русский язык, прокламацию Наполеона, и мы все принялись читать ее. В ней были обещания русскому народу свободы и прочее. В это время приезжает наш начальник, Алексей Федорович Малиновский. Увидев нас, читающих бумагу, он спросил: «Что вы, господа, читаете? Верно, эту прокламацию? Не верьте ничему этому. Советую нам не читать ее и не переписывать: вы увидите, что из этого выйдет что-нибудь нехорошее и опасное».
Граф Ростопчин велел сделать об этой прокламации разыскание, тем более что такого рода бумага, напечатанная в иностранной газете, не могла пройти через газетную цензуру: этот номер был бы запрещен.
Оказалось, что эту бумагу переводил купеческий сын Верещагин и что он получил эти газеты от сына московского почт-директора Федора Петровича Ключарева. Когда надобно было взять Верещагина к допросу, оказалось, что он укрывается в доме почтамта на Мясницкой…
Вскоре после французов (1813) я ехал на извозчике мимо дома гр. Ростопчина, бывшего на Лубянке, почти против церкви Введения. Извозчик, указывая кнутом на дом, сказал мне: «Вот здесь, барин, убили Верещагина!» Я спросил: «Разве ты знаешь?» Он отвечал мне: «Как же! при мне и было! Граф вывел его на крыльцо и сам вышел. Народу было на дворе видимо-невидимо! Вот он и сказал народу: – Народ православный! Вот вам изменник; делайте с ним, что хотите! Сказавши это, он дал знак рукой казаку. Казак ударил его саблей, по голове ли, по плечу ли, и разрубил; а потом его и бросили с крыльца народу. Граф ушел, и двери за ним затворились; а народ бросился на Верещагина и тут же разорвал его живого на части. Я сам это видел!» – вот свидетельство очевидца…
Что касается до почт-директора, тайного советника Ф. П. Ключарева и до его сына, то обоих их, по повелению государя, отослали на жительство, кажется, в Вологду.
Федор Петрович Ключарев был старинный масон, еще новиковской школы. Граф Ростопчин терпеть не мог масонов, как и все, не имеющие о них никакого понятия. Он был рад всякому случаю представить их в карикатуре; а до карикатур он был большой охотник, до насмешек тоже.
После изгнания французов он велел обыскать дом другого масона, где была ложа Нептуна, дом сенатора и попечителя Московского университета Павла Ивановича Голенищева-Кутузова. Там нашли гроб, который употреблялся при приеме в третью степень. Граф Ростопчин велел перевезти этот гроб в свой дом, поставил его в сенях и всем показывал, говоря со вздохом: «Гроб Павла Ивановича!»
(М. Дмитриев)
Во время наступления французов на Москву, в 1812 году, князь Шаликов остался в городе из-за недостатка средств, чтобы выехать. Когда неприятель удалился, граф Ростопчин вызвал Шаликова для объяснения, зачем он остался в Москве?
– Как же мне можно было уехать? – отвечал Шаликов. – Ваше сиятельство объявили, что будете защищать Москву на Трех горах со всеми московскими дворянами; я туда и явился, вооруженный, но не только не нашел там дворян, но не нашел и вашего сиятельства.
(«Из жизни русских писателей»)
После 1812 года, когда граф Ростопчин пожертвовал Москвой, чтобы сохранить славу России, государь Александр I, по свойственной ему доброте, многое простил ему, за что должно было наказать. Узнав об этом, граф Ростопчин сказал государю:
– Вы так милостивы и добры, ваше величество, ко всем, слушая влечения души вашей, а не худо было бы вам взять из Кунсткамеры дубинку Петра I.
(Из собрания Е. Львовой)
Сын Нарышкина, генерал-майор, в войну с французами получил от главнокомандующего поручение удержать какую-то позицию.
– Я боюсь за твоего сына, – сказал государь Александру Львовичу, – он занимает важное место.
– Не опасайтесь, ваше величество, – возразил Нарышкин, – мой сын в меня: что займет, того не отдаст.
Получив вместе с прочими дворянами бронзовую медаль в память Отечественной войны 1812 года, Нарышкин воскликнул:
– Никогда не расстанусь я с этой наградой: она для меня бесценна – ее нельзя ни продать, ни заложить.
(«Исторические рассказы …»)
Заграничный поход 1813 года
В сражении при Кульме (17–18 августа 1813 года) был взят в плен известный своею жестокостью и бесчеловечностью французский генерал Вандам. Сам Наполеон выразился о нем однажды следующим образом: «Если б у меня было два Вандама, то одного из них я непременно повесил бы».
Представленный императору Александру I Вандам, опасаясь мщения за совершенные злодейства, сказал государю: «Несчастье быть побежденным, но еще более – попасть в плен, при всем том считаю себя благополучным, что нахожусь во власти и под покровительством столь великодушного победителя». Государь отвечал ему: «Не сомневайтесь в моем покровительстве. Вы будете отвезены в такое место, где ни в чем не почувствуете недостатка, кроме того, что у вас будет отнята возможность делать зло».
(«Исторические рассказы…»)
Александр I, находясь при победоносной армии на Рейне, пожелал вызвать к себе супругу. Вдовствующая императрица вручает ей письмо присланное, а другое – собственное. «К чему, – в слезах отвечала Елизавета, – довольно одного слова».
(Из собрания П. Карабанова)
На берегу Рейна предлагали Нарышкину взойти на гору, чтобы полюбоваться окрестными живописными картинами. «Покорнейше благодарю, – отвечал он, – с горами обращаюсь, как с дамами: пребываю у их ног».
Говорят, что Нарышкин, умирая, произнес:
– Первый раз я отдаю долг. Природе!
(«Исторические рассказы …»)
М. Ф. Орлов
Посылая флигель-адъютанта М. Ф. Орлова для переговоров о сдаче Парижа в 1814 году, император Александр сказал ему:
– Волею или силою, на штыках или парадным шагом, на развалинах или в золоченых палатах – надо, чтобы Европа ночевала сегодня в Париже.
(Из собрания И. Преображенского)
Когда Михаил Орлов, посланный в Копенгаген с дипломатическим поручением, возвратился в Россию с орденом Данненброга, кто-то спросил его в московском Английском клубе: «Что же, ты очень радуешься салфетке своей?» – «Да, – отвечал Орлов, – она мне может пригодиться, чтобы утереть нос первому, кто осмелится позабыться передо мною».
(П. Вяземский)
Взятие Парижа
Когда, при занятии союзными войсками Парижа, французский Сенат объявил (21 марта 1814 г.) императора Наполеона и всех лиц его семейства лишенными права на престол Франции, Наполеон, находившийся в Фонтенбло, прислал к императору Александру, с целью склонить его в свою пользу, бывшего французского посла в Петербурге Коленкура.
Государь принял благосклонно сановника, оставшегося преданным и в несчастье своему властителю, но остался непоколебим в намерении не мириться с Наполеоном. «Я не питаю никакой ненависти к Наполеону, – сказал Александр, – он несчастлив, и этого довольно, чтоб я позабыл зло, сделанное им России. Но Франция, Европа имеют нужду в мире и не могут пользоваться им при Наполеоне. Пусть он требует, что пожелает собственно для себя. Если бы он согласился удалиться в мои владения, то нашел бы там щедрое и, что еще лучше, радушное гостеприимство. Мы дали бы великий пример свету: я – предложив, а Наполеон – приняв это убежище. Но мы не можем с ним вести переговоры ни о чем, кроме его отречения от престола».
(Из собрания И. Преображенского)
В сражении при Монмартре особенно отличился находившийся в русской службе генерал граф А. Ф. Ланжерон. Через несколько дней после этого, на обеде, к которому был приглашен и Ланжерон, император Александр обратился к графу и сказал:
– Я недавно осматривал высоты Монмартра и нашел там запечатанный конверт на ваше имя.
Ланжерон отвечал, что ничего не терял.
– Однако я, кажется, не ошибся, – возразил государь и, вынув из кармана пакет, подал ему, прибавив: – Посмотрите.
Взяв пакет, Ланжерон с удивлением увидел, что он действительно адресован на его имя. Можно судить о его радости, когда, распечатав пакет, он нашел в нем орден Св. Апостола Андрея Первозванного.
Во время торжественного вступления русских войск в Париж император Александр находился в самом радостном настроении духа и весело шутил с лицами своей свиты. Алексей Петрович Ермолов, вспоминая этот день, рассказывал, что государь подозвал его к себе и, указывая незаметно на ехавшего обок австрийского фельдмаршала князя Шварценберга, сказал по-русски:
– По милости этого толстяка не раз ворочалась у меня под головою подушка. – И, помолчав с минуту, спросил: – Ну, что, Алексей Петрович, теперь скажут в Петербурге? Ведь право, было время, когда у нас, величая Наполеона, меня считали простяком.