асставил мои редкости у себя на квартире, и гвардейские офицеры ежедневно приходили любоваться моим собранием.
В одно утро приходит ко мне адъютант наследника (Павла Петровича) и говорит, что великий князь желает видеть мое собрание и для этого хочет приехать ко мне. Я, разумеется, отвечал, что сам привезу все к его высочеству. Привез и расставил все мои игрушки.
Великий князь был в восхищении.
– Как вы могли составить такое полное собрание в этом роде! – вскричал он в восторге. – Жизни человеческой мало, чтоб это исполнить.
– Ваше высочество, – отвечал я, – усердие к службе все превозмогает. Военная служба моя страсть.
С этого времени я пошел у него за знатока в военном деле.
Наконец великий князь начал предлагать, чтобы я продал ему мою коллекцию. Я отвечал ему, что продать ее не могу; но почту за счастье, если он позволит мне поднести ее его высочеству.
Павел принял мой подарок, бросился обнимать меня; и с этой минуты я пошел за преданного ему человека.
– Так вот чем, любезный друг, – заключил свой рассказ граф Ростопчин, – выходят в чины, а не талантом и гением!
(М. Дмитриев)
Когда, после гр. Ростопчина, сделали генерал-губернатором Москвы графа Александра Петровича Тормасова, граф Ростопчин сказал: «Москву подтормозили. Видно, прытко шла!» Гр. Тормасов, услышав об этом каламбуре, отвечал: «Ничуть не прытко, она, напротив, была совсем растоптана!»
(М. Дмитриев)
По какому-то ведомству высшее начальство представляло несколько раз одного из своих чиновников то к повышению чином, то к денежной награде, то к кресту, и каждый раз император Александр I вымарывал его из списка. Чиновник не занимал особенно значительного места, и ни по каким данным он не мог быть особенно известен государю.
Удивленный начальник не мог решить свое недоумение и наконец осмелился спросить у государя о причине неблаговоления его к этому чиновнику.
– Он пьяница, – отвечал государь.
– Помилуйте, ваше величество, я вижу его ежедневно, а иногда и по нескольку раз в течение дня; смею удостоверить, что он совершенно трезвого и добронравного поведения и очень усерден к службе; позвольте спросить, что могло дать вам о нем такое неблагоприятное и, смею сказать, несправедливое понятие?
– А вот что, – сказал государь. – Одним летом, в прогулках своих я почти всякий день проходил мимо его дома, в котором у открытого окошка был в клетке попугай. Он беспрестанно кричал: «Пришел Гаврюшкин – подайте водки».
Разумеется, государь кончил тем, что дал более веры начальнику, чем попугаю, и что опала с несчастного чиновника была снята.
(П. Вяземский)
Одному чиновнику долго не выходило представление о повышении чином. В проезд императора Александра I он положил к ногам его следующую просьбу:
Всемилостивый император,
Аз коллежский регистратор.
Повели, чтоб твоя тварь
Был коллежский секретарь.
Государь подписал: «Быть по сему».
(РА, 1907. Вып. I)
Однажды в 1815 году, за обедом, граф Аракчеев предложил государю учредить, в воспоминание чрезвычайных событий того времени, новый орден с пенсионом или присоединить пенсионы к орденам Св. Георгия и Св. Владимира и назначить их тем, кто отличился или был изувечен в последних походах.
– Но где мы возьмем денег? – спросил император.
– Я об этом думал, – отвечал Аракчеев, – полагаю обратить на сей предмет в казну имения тех поляков, которые служили в 1812 году Наполеону и, невзирая на дарованное им прощение, не возвратились в Россию, как, например, князей Радзивиллов.
– То есть конфисковать их?
– Так точно, – отвечал Аракчеев.
– Я конфискаций не люблю, – возразил император, – ежели возьмем пенсион для предлагаемых тобою орденов с конфискованных имений, то пенсионы сии будут заквашены слезами.
Разумеется, после этих слов Аракчеев уже не возобновлял своего предложения.
(«Исторические рассказы…»)
Император Александр следовал примеру бабки и надеялся сблизить русских с поляками свадьбами. Он убедил княгиню Радзивилл выйти замуж за генерала Александра Ивановича Чернышева. Чернышев был убежден, что он герой, что все наши победы – его победы… В Петербурге она сказала государю:
– Ваше величество, может ли женщина развестись с мужем, который ежедневно понемногу ее убивает?
– Конечно.
– Так вот, государь, Чернышев морит меня скукой, – и преспокойно отправилась в Варшаву.
(А. Смирнова-Россет)
Ростопчин сидел в одном из парижских театров во время дебюта плохого актера. Публика страшно ему шикала, один Ростопчин аплодировал.
– Что это значит? – спросили его. – Зачем вы аплодируете?
– Боюсь, – отвечал Ростопчин, – что как сгонят его со сцены, то он отправится к нам в учители.
(«Русский инвалид», 1864. № 116)
…Планом князя Т. было сделать революцию, как во Франции. Граф Ф. В. Ростопчин вслушался и сказал примечательные сии слова: «Во Франции повара хотели стать принцами, а здесь принцы захотели стать поварами».
(РА, 1901. Вып. VII)
Куракина собиралась за границу.
– Как она не вовремя начинает путешествие, – сказал Ростопчин.
– Отчего же?
– Европа теперь так истощена.
(П. Вяземский)
Александр Булгаков рассказывал, что в молодости, когда он служил в Неаполе, один англичанин спросил его: «Есть ли глупые люди в России?» Несколько озадаченный таким вопросом, он отвечал: «Вероятно, есть, и не менее, полагаю, нежели в Англии». – «Не в том дело, – возразил англичанин. – Вы меня, кажется, не поняли; а мне хотелось узнать, почему правительство ваше употребляет на службу чужеземных глупцов, когда имеет своих?»
Вопрос, во всяком случае, не лестный для того, кто занимал посланническое место в Неаполе.
(П. Вяземский)
Граф А. А. Аракчеев
В 1816 году государь Александр Павлович пожаловал Милорадовичу триста тысяч рублей на уплату его долгов, о чем высочайшее повеление министру финансов должен был объявить граф Аракчеев. Но он, не любя делать добро, медлил с исполнением. Милорадович лично приехал к нему просить об ускорении этого дела. Аракчеев, выслушав просьбу, сказал ему:
– Вот то-то, граф, государь наш очень добр и слишком помногу раздает денег.
– Это вы оттого так рассуждаете, – отвечал Милорадович, – что, сидя дома, только льете пули, а ваше сиятельство заговорили бы иначе, если бы по-нашему встречали их в поле.
Известно, что граф Аракчеев не славился храбростью.
(«Исторические рассказы…»)
В военных поселениях у Аракчеева служил майор Ефимов, выслужившийся из фельдфебелей. Он отличался необыкновенной исполнительностью, строгостью и знанием фронтовой службы, вследствие чего пользовался особенным расположением не только Аракчеева, но и императора Александра Павловича. Как-то во время инспекторского смотра нижние чины поселенной роты, которой командовал Ефимов, принесли на него жалобу в том, что он удерживает в свою пользу их деньги и пользуется многими незаконными поборами. Аракчеев отдал Ефимова под суд и, когда дело было ему представлено на рассмотрение, положил следующую конфирмацию: «По Высочайшему повелению, имени моего полка майор Ефимов лишается чинов, орденов и записывается в рядовые в тот же полк графа Аракчеева».
Через несколько месяцев государь делал смотр поселенным войскам. Аракчеев остановил его у первого батальона, где на фланге стоял Ефимов, и, указывая на последнего, спросил:
– Знаете ли, государь, этого гренадера?
– Нет, – отвечал государь.
– Это ваш бывший любимец, Ефимов, – сказал Аракчеев.
Государь заметил, что граф поступил с ним слишком жестоко, но Аракчеев, возвысив голос, громко проговорил:
– Кто не умел дорожить высочайшим вниманием и милостью царя, тот не заслуживает никакой жалости.
(«Исторические рассказы…»)
Президент Академии (художеств) предложил в почетные члены Аракчеева. А. Ф. Лабзин спросил: в чем состоят заслуги графа в отношении к искусствам. Президент не нашелся и отвечал, что Аракчеев – «самый близкий человек к государю». «Если эта причина достаточна, то я предлагаю кучера Илью Байкова, – заметил секретарь, – он не только близок к государю, но и сидит перед ним».
(А. Герцен)
На А. А. Аракчеева
Всей России притеснитель,
Губернаторов мучитель
И Совета он учитель,
А царю он – друг и брат.
Полон злобы, полон мести,
Без ума, без чувств, без чести,
Кто ж он? Преданный без лести,
… грошевой солдат.
(А. Пушкин)
В числе странностей Аракчеева была какая-то во всем азартная поспешность, а затем ранжир. Он не только людей, но и природу подчинял своему деспотизму. Когда имение в Грузине поступило к нему, то равнять и стричь было главной его заботой: ни одно дерево в саду, по дороге и деревням не смело расти выше и гуще назначенного ему Аракчеевым; сад и все деревья в имении по мерке стриглись. Деревни все он вытянул в прямую линию, и если случалось по необходимости сделать поворот, то он шел или под прямым углом, или правильным полукругом.
Все старое было истреблено с корнем – следов не осталось прежних сел и деревень; даже церкви, если они приходились не по плану, были снесены, а кладбища все заровнялись так, что не осталось и следов дорогих для родных могил. Немало было пролито и слез, когда солдаты ровняли кладбища; многих старух замертво стаскивали с могил, так они упорно отстаивали эту святыню, по русскому поверью. Берега реки Волхова, на которых было расположено имение, были покрыты лесом. Аракчеев приказал вычистить берега; лес рубился на свал и сжигался на месте. Все распоряжения были невозможно бестолковы. Так, канавы копались зимою, во время морозов, дороги насыпались в глухую осень под проливными дождями. Деревни строились разом и с такою поспешностью, будто к смотру!