Помещичья жизнь Аракчеева отличалась неслыханной дисциплиной. У Аракчеева был написан свой талмуд для крестьян, в котором излагались мельчайшие правила на все случаи жизни крестьянина, даже, например, как и кому ходить в церковь, в какие колокола звонить, как ходить с крестным ходом и при других церковных церемониях. Несколько тысяч крестьян были превращены в военных поселян: старики названы инвалидами, взрослые – рядовыми, дети – кантонистами. Вся жизнь их была поставлена на военную ногу – они должны были ходить, сидеть, лежать по установленной форме. Например, на одном окошке № 4 полагалась занавесь, задергиваемая на то время, когда дети женского пола будут одеваться. Обо всех мелочах в жизни каждого крестьянина Аракчеев знал подробно; в каждой деревне был шпион, да еще не один, который являлся лично к самому Аракчееву каждое утро и подробно рапортовал о случившемся.
(М. Пыляев)
Барон Б. Б. Кампенгаузен
Одно время проказники сговорились проезжать часто через петербургские заставы и записываться там самыми причудливыми и смешными именами и фамилиями. Этот именной маскарад обратил внимание начальства. Приказано было задержать первого, кто подаст повод к подозрению в подобной шутке. Два дня после такого распоряжения проезжает через заставу государственный контролер Балтазар Балтазарович Кампенгаузен и речисто, во всеуслышание, провозглашает имя и звание свое. «Не кстати вздумали вы шутить, – говорит ему караульный, – знаем вашу братию; извольте-ка здесь посидеть, и мы отправим вас к г-ну коменданту». Так и было сделано.
(П. Вяземский)
Адмирал И. Ф. Крузенштерн
Адмирал Иван Федорович Крузенштерн приехал в школу гардемаринов в экзаменационный день. Он захотел лично проверить знания великовозрастных учеников и вызвал наудачу здорового детину, который чрезвычайно смело полез за билетом.
На билете значилось: «Лютер и Реформация в Германии».
Крузенштерн приготовился слушать.
Гардемарин откашлялся и, встав в непринужденную позу, начал:
– Лютер был немцем…
После небольшой паузы Иван Федорович спрашивает:
– Ну и что же?
– Хотя он был и немец, но умный человек…
Крузенштерн вспылил и крикнул:
– А ты хотя и русский, но большой дурак!..
(Из собрания М. Шевлякова)
В Казани, около 1815 или 1816 года, приезжий иностранный живописец печатно объявлял о себе: «Пишет портреты в постеле, и очень на себя похожие». (Разумеется, речь идет о пастельных красках.)
А какова эта вывеска, которую можно было видеть в 1820-х годах в Москве, на Арбате или Поварской! Большими золочеными буквами красовалось: «Гремислав, портной из Парижа».
(П. Вяземский)
В Петербурге были в оное время две комиссии. Одна – составления законов, другая – погашения долгов. По искусству мастеров того времени надписи их на вывесках красовались на трех досках. В одну прекрасную ночь шалуны переменили последние доски. Вышло: комиссия составления долгов и комиссия погашения законов.
(Н. Кукольник)
Михаил Милонов
Как-то сатирик Михаил Васильевич Милонов пришел к Николаю Ивановичу Гнедичу. Милонов был, по своему обыкновению, пьяный, растрепанный и оборванный. Гнедич принялся увещевать его. Растроганный Милонов заплакал и, указывая на небо, сказал:
– Там, там найду я награду за все мои страдания…
– Братец, – возразил ему Гнедич, – посмотри на себя в зеркало: пустят ли тебя туда?
(А. Пушкин)
Милонов в одной из сатир своих зло задел миролюбивого и простодушного Василия Львовича Пушкина. Ошеломленный неожиданным нападением и чувствительно уязвленный, Пушкин долго не мог от этого опомниться и, жалуясь на человеческую неблагодарность, говорил:
– Да что же я сделал худого? Не позже как на той неделе Милонов вечером пил у меня чай. Никак не мог я подозревать в нем такого коварства.
(«Из жизни русских писателей»)
Арзамасское общество
Приверженцы Карамзина составили особое закрытое литературное общество под названием «Арзамаса», в которое принимали людей, поклявшихся в обожании Карамзина и в ненависти к Шишкову. Каждый при вступлении должен был прочитать похвальное слово, сатиру или что-нибудь подобное в восхваление идола и в унижение противника. Я был всегда ревностным чтителем Карамзина, не по связям и не по духу партии, а по искреннему убеждению; ненавидел Шишкова и его нелепых хвалителей и подражателей, но не налагал на себя обязанности кадить Карамзину безусловно и беспрестанно и потому не только не был принят в «Арзамас», но и сделался предметом негодования и насмешек его членов. Приверженцы же Шишкова злились на меня за действительную мою оппозицию. Впоследствии роли переменились. Например, Блудов, самый исступленный карамзинист… сделался, по министерству просвещенья, товарищем Шишкова. Один Дашков остался верен своему призванию. Лет через пятнадцать после того, бывши тов. министра внутренних дел, он при встрече спросил у меня:
– И вы не обратились к Шишкову?
– Нет, – отвечал я, – остался при прежнем мнении. А вы, Дмитрий Васильевич?
– И я т-т-то-же. У меня два в-в-ра-га: Ш-и-ш-ш-ков и т-т-урки, – сказал он, заикаясь.
(Н. Греч)
Когда образовалось Арзамасское общество, пригласили и В. Л. Пушкина принять в нем участие. Притом его уверили, что это общество – род литературного масонства и что при вступлении в ложу нужно подвергнуться и некоторым испытаниям, довольно-таки тяжелым. Пушкин, который уже давно был настоящим масоном, легко и охотно согласился… Тут воображение Жуковского разыгралось… Он придумал и устроил разные мытарства, через которые новобранец должен был пройти. Тут пошли в дело и в символ и «Липецкие воды» Шаховского, и «Расхищенные шубы» его, и еще бог весть что…
(П. Вяземский)
В этом обществе, посвященном шуткам и пародиям, каждый член имел свое имя. Некоторые имена я помню: Жуковский назывался Светлана; А. И. Тургенев – Эолова Арфа; С. П. Жихарев – Громобой; Д. Н. Блудов – Кассандра; Ф. Ф. Вигель – Ивиков Журавль; Д. П. Северин – Резвый Кот; С. С. Уваров – Старушка; B. Л. Пушкин – Вот. Других не помню…
Вот как принимали в члены Арзамасского общества Василия Львовича Пушкина. Это происходило в доме С. С. Уварова.
Пушкина ввели в одну из передних комнат, положили его на диван и навалили на него шубы всех прочих членов. Это значило, что новопринимаемый должен вытерпеть, как первое испытание, шубное пренье, т. е. преть под этими шубами.
Второе испытание состояло в том, что, лежа под ними, он должен был выслушать чтение целой французской трагедии какого-то француза, петербургского автора, которую и читал сам автор. Потом с завязанными глазами водили его с лестницы на лестницу и привели в комнату, которая была перед самым кабинетом. Кабинет, в котором было заседание и где собрались члены, был ярко освещен, и эта комната оставалась темной и отделялась от него аркой с оранжевой, огненной занавеской. Здесь развязали ему глаза – и ему представилась посередине чучела; огромная, безобразная, устроенная на вешалке для платья, покрытой простыней. Пушкину объяснили, что это чудовище означает дурной вкус, подали ему лук и стрелы и велели поразить чудовище. Пушкин (надобно вспомнить его фигуру: толстый, с подзобком, задыхающийся и подагрик) натянул лук, пустил стрелу и упал, потому что за простыней был скрыт мальчик, который в ту же минуту выстрелил в него из пистолета холостым зарядом и повалил чучелу.
Потом ввели Пушкина за занавеску и дали ему в руки эмблему «Арзамаса», мерзлого арзамасского гуся, которого он должен был держать в руках во все время, пока ему говорили длинную приветственную речь. Речь эту говорил, кажется, Жуковский. Наконец, поднесли ему серебряную лохань и рукомойник умыть руки и лицо, объясняя, что это прообразовывает «Липецкие воды», комедию кн. Шаховского. Все это происходило в 1816 году. Разумеется, так принимали только одного добродушного Василия Львовича, который поверил, что все подвергаются таким же испытаниям. Общий титул членов был: их превосходительства гении Арзамаса.
Случилось, что Василий Львович, едучи из Москвы, написал эпиграмму на станционного смотрителя и мадригал его жене. И то и другое он прислал в Арзамасское общество; и то и другое найдено плохим, и Пушкин был разжалован из имени Вот; ему дано было другое: Вот-рушка! Василий Львович чрезвычайно огорчился и упрекнул общество дружеским посланием, которое напечатано в его сочинениях:
Что делать! Видно, мне кибитка не Парнас!
Но строг, несправедлив ученый Арзамас!
Я оскорбил ваш слух; вы оскорбили друга! – и проч.
При рассмотрении послания оно было найдено хорошим, а некоторые стихи сильными и прекрасными – и Пушкину возвращено было прежнее Вот, и с прибавлением я вас: т. е. Вот я вас, Виргилиево ques ego! – Пушкин был от этого в таком восхищении, что ездил по Москве и всем это рассказывал.
(М. Дмитриев)
Царскосельский лицей
Друзья мои, прекрасен наш союз.
Он как душа неразделим и вечен —
Неколебим, свободен и беспечен
Срастался он под сенью дружных муз.
Лицейский анекдот: император Александр, ходя по классам лицея, спросил: «Кто здесь первый?» – «Здесь нет, ваше императорское величество, первых; все вторые», – отвечал Пушкин.
(С. Шевырев)
Державина видел я только однажды в жизни, но никогда того не забуду. Это было в 1815 году, на публичном экзамене в лицее. Как узнали мы, что Державин будет к нам, все мы взволновались. Дельвиг вышел на лестницу, чтоб дождаться его и поцеловать ему руку, руку, написавшую «Водопад». Державин приехал. Он вошел в сени, и Дельвиг услышал, как он спросил у швейцара: где, братец, здесь нужник? Этот прозаический вопрос разочаровал Дельвига, который отменил свое намерение и возвратился в залу. Дельвиг это рассказывал мне с удивительным простодушием и веселостию. Державин был очень стар. Он был в мундире и в плисовых сапогах. Экзамен наш очень его утомил. Он сидел, подперши голову рукою. Лицо его было бессмысленно, глаза мутны, губы отвислы: портрет его (где представлен он в колпаке и халате) очень похож. Он дремал до тех пор, пока не начался экзамен в русской словесности. Тут он оживился, глаза заблистали; он преобразился весь. Разумеется, читаны были его стихи, разбирались его стихи, поминутно хвалили его стихи. Он слушал с живостию необыкновенной. Наконец вызвали меня. Я прочел мои «Воспоминания в Царском Селе», стоя в двух шагах от Державина. Я не в силах описать состояния души моей: когда дошел я до стиха, где упоминаю имя Державина, голос мой отроческий зазвенел, а сердце забилось с упоительным восторгом…