(П. Вяземский)
«А знаете ли вы, – спросил у меня М. С. Щулепников, – стихи графа Хвостова, которые он в порыве негодования за какое-то сатирическое замечание, сделанное ему Крыловым, написал на него?» – «Нет, не слыхал», – отвечал я. «Ну, так я вам прочитаю их, не потому, что они заслуживали какое-нибудь внимание, а только для того, чтоб вы имели понятие о сатирическом таланте графа. Всего забавнее было, что он выдавал эти стихи за сочинение неизвестного ему остряка и распускал их с видом сожаления, что есть же люди, которые имеют несчастную склонность язвить таланты вздорными, хотя, впрочем, и очень остроумными эпиграммами. Вот эти стишонки:
Небритый и нечесаный,
Взвалившись на диван,
Как будто неотесанный
Какой-нибудь чурбан,
Лежит совсем разбросанный,
Зоил Крылов Иван:
Объелся он иль пьян?
Крылов тотчас же угадал стихокропателя: «В какую хочешь нарядись кожу, мой милый, а ушка не спрячешь», – сказал он и отомстил ему так, как только в состоянии мстить умный и добрый Крылов: под предлогом желания прослушать какие-то новые стихи графа Хвостова напросился к нему на обед, ел за троих и после обеда, когда Амфитрион, пригласив гостя в кабинет, начал читать стихи свои, он без церемоний повалился на диван, заснул и проспал до позднего вечера.
(С. Жихарев)
Граф Хвостов любил посылать, что ни напечатает, ко всем своим знакомым, тем более к людям известным. Карамзин и Дмитриев всегда получали от него в подарок его стихотворные новинки. Отвечать похвалою, как водится, было затруднительно. Но Карамзин не затруднялся. Однажды он написал к графу, разумеется, иронически: «Пишите! Пишите! Учите наших авторов, как должно писать!» Дмитриев укорял его, говоря, что Хвостов будет всем показывать это письмо и им хвастаться; что оно будет принято одними за чистую правду, другими за лесть; что и то, и другое нехорошо.
– А как ты пишешь? – спросил Карамзин.
– Я пишу очень просто. Он пришлет ко мне оду или басню; я отвечаю ему: «Ваша ода, или басня, ни в чем не уступает старшим сестрам своим!» Он и доволен, а между тем это правда.
Однажды в Петербурге граф Хвостов, сенатор и известный писатель-графоман, долго мучил у себя на дому племянника своего, известного писателя Ф. Ф. Кокошкина, чтением ему вслух бесчисленного множества своих виршей. Наконец Кокошкин не вытерпел и сказал ему:
– Извините, дядюшка, я дал слово обедать, мне пора! Боюсь, что опоздаю; а я пешком!
– Что же ты мне давно не сказал, любезный! – отвечал граф Хвостов. – У меня всегда готова карета, я тебя подвезу!
Но только что они сели в карету, граф Хвостов выглянул в окно и закричал кучеру:
– Ступай шагом! – а сам поднял стекло кареты, вынул из кармана тетрадь и принялся снова душить чтением несчастного запертого Кокошкина.
В Летнем саду, обычном месте своей прогулки, граф Хвостов обыкновенно подсаживался к знакомым и незнакомым и всех мучал чтением этих своих стихов до того, что постоянные посетители сада всеми силами старались улизнуть от его сиятельства. Достоверно известно, что граф нанимал за довольно порядочное жалованье в год, на полном своем иждивении и содержании, какого-нибудь или отставного, или выгнанного из службы чиновника, все обязанности которого ограничивались слушанием или чтением вслух стихов графа.
В двадцатых годах таким секретарем, чтецом и слушателем у графа был некто отставной ветеринар, бывший семинарист Иван Иванович Георгиевский. Он пробыл у графа несколько лет. Другие же секретари-чтецы графа, несмотря на хорошее жалованье и содержание, более года не выдерживали пытки слушания стихов; обыкновенно кончалось тем, что эти бедняки заболевали какою-то особенною болезнью, которую Н. И. Греч, а за ним и другие петербургские шутники называли «метрофобией» или «стихофобией».
Граф Дмитрий Иванович Хвостов любил жертвовать экземпляры своих стихотворений многими сотнями, воображая, что пожертвования эти принесут пользу нравственную. Но выходило часто, что эти экземпляры получали назначение, далеко не способствовавшее делу просвещения. Так, например, граф пожертвовал несколько сот экземпляров своей поэмы на наводнение 1824 года под названием: «Потоп Петрополя 7-го ноября 1824 года» в пользу Российской Американской Компании. Все эти экземпляры были правлениями компании отосланы на остров Ситху для делания патронов.
(В. Бурнашев)
Есть и у графа Хвостова стихи, которые назвали бы французы des vers a retinir.
Например:
Потомства не страшись: его ты не увидишь!
Или:
Выкрадывать стихи – не важное искусство.
Украдь Корнелев дух, а у Расина чувство!
(М. Дмитриев)
Более удачные из произведений графа Хвостова не пользовались его авторской любовью. Он питал ее к тем из своих стихотворений, которые кто-то очень удачно называл «Высокой галиматьею» (sublime du galimatias). К числу этого рода виршеизвержений графа Дмитрия Ивановича принадлежат, в особенности, изданные им в 1830 году стихи: «Холера-Морбус».
Стихи были изданы в пользу пострадавших от холеры. Тогдашние газеты, в особенности «Северная пчела» Греча и Булгарина, подтрунивали над этим великодушным даром его сиятельства и давали прозрачно чувствовать и понимать, что если граф сам не скупит всех экземпляров, продававшихся по рублю… то пострадавшие от холеры не увидят этих денег как своих ушей.
На этот раз вышло иначе, чем обыкновенно случалось с изданиями графа, т. е. что из публики их никто не покупал и они оставались бы навсегда в книжных лавках, если бы их не скупали секретные агенты графа, секрет которых, впрочем, был шит белыми нитками, почему всех этих агентов графа книгопродавцы знали в лицо как свои пять пальцев. Напротив, к великому удивлению автора, книгопродавцев и публики, посвященной в тайну чудака-графа, его стихотворение «Холера-Морбус», отпечатанное в количестве 2400 экземпляров, дало в пользу благотворения изрядную сумму – более двух тысяч рублей.
Эти деньги поступили в попечительский холерный комитет, находившийся под председательством тогдашнего генерал-губернатора Петра Кирилловича Эссена (о котором русские солдаты говорили: «Эссен умом тесен»).
Граф Хвостов, восхищенный успехом, поспешил препроводить к графу Эссену еще тысячу рублей, при письме, в котором упоминалось, что «Бог любит троицу, эта третья тысяча препровождается к господину главноначальствующему в столице…».
Но, на беду, старик граф Дмитрий Иванович не вытерпел и нафаршировал письмо своими стихами. Такой официально-поэтический документ поставил Петра Кирилловича Эссена в тупик, в каковой, впрочем, его превосходительство становился сплошь да рядом.
Говорили, что генерал-губернатор, возмущенный тем, что официальное отношение написано в стихах, хотел было отослать обратно и деньги – с просьбой выслать их при отношении по форме. Но правитель его канцелярии дал своему принципиалу благой совет принять деньги, пусть и присланные при стихотворном письме, которое, несмотря на массу рифм, представляет собой чистейшую прозу.
(В. Бурнашев)
Иван Крылов
У Крылова над диваном, где он обыкновенно сиживал, висела большая картина в тяжелой раме. Кто-то ему дал заметить, что гвоздь, на котором она была повешена, не прочен и что картина когда-нибудь может сорваться и убить его. «Нет, – отвечал Крылов, – угол рамы должен будет в таком случае непременно описать косвенную линию и миновать мою голову».
(А. Пушкин)
Одно лето императорская фамилия жила в Аничковом дворце. Крылов, как известно, жил в доме императорской публичной библиотеки, в которой занимал должность библиотекаря. Однажды покойный государь встретил Крылова на Невском.
– А, Иван Андреевич! Каково поживаешь? Давно не виделись мы с тобою! – сказал император.
– Давненько, ваше величество, – отвечал баснописец, – а ведь, кажись, соседи!..
Пушкин, еще в первую пору своей поэтической деятельности, на одном литературном вечере читал какое-то стихотворение, написанное им в романтическом роде. Все были в восхищении, но Крылов оставался равнодушен. Пушкин обратился к нему со следующим вопросом:
– А что, Иван Андреич, признайтесь искренне, пьеса моя вам не понравилась?
– Нет, ничего, – понравилась, – отвечал добродушно Крылов. – Только послушайте, я расскажу вам анекдот. Однажды какой-то проповедник говорил своим слушателям, что все, созданное Богом, прекрасно, все творения Его прекрасны и проч., и проч. В это время подошел к нему, к кафедре, горбатый и сказал ему: «Помилуй, как прекрасны! а посмотри на мой горб!» – «Ничего, мой друг, – отвечал ему проповедник, – и это также прекрасно».
(РС, 1870. Т. I)
Раз приехал И. А. Крылов к одному своему знакомому. Слуга сказал ему, что барин спит. «Ничего, – отвечал Иван Андреевич, – я подожду». И с этими словами прошел в гостиную, лег там на диване и заснул. Между тем хозяин просыпается, входит в комнату и видит лицо, совершенно ему незнакомое.
– Что вам угодно? – спросил его Крылов.
– Позвольте лучше мне сделать вам этот вопрос, – сказал хозяин, – потому что здесь моя квартира.
– Как? Да ведь здесь живет N.?
– Нет, – возразил хозяин, – теперь живу здесь я, а г. N. жил, может быть, до меня.
После этих слов хозяин спросил Крылова об имени и, когда тот сказал, обрадовался случаю, что видит у себя знаменитого баснописца, и начал просить его сделать ему честь – остаться у него.