Чтобы избавиться от ревнивых взглядов маменек, папенек и тетушек, а также чтобы иметь побольше пространства для танцев, придумали следующее. Когда гости съехались и мамаши чинно расселись с ридикюлями в руках по длинным, обтянутым сукном скамьям с платформами, раздались страшный визг и крики. Десяток дюжих гусар вздернули на блоках всех маменек на платформах к потолку, где они оставались во время бала и только с высоты птичьего полета могли наблюдать за танцующими.
(М. Пыляев)
Михаил Сергеевич Лунин, из гусаров гусар, слыл за чрезвычайно остроумного и оригинального человека. Его тонкие остроты отличались смелостью, хотя подчас и цинизмом, но это, как и бесчисленные дуэли, сходило ему с рук. Лунин сперва служил в кавалергардском полку, но колоссальные долги заставили его покинуть службу и уехать за границу. Там он сделался католиком. Жил в Париже, на чердаке, перенося всяческие лишения, давая уроки и трудясь над трагедией «Лжедмитрий». Это произведение Лунин написал на французском языке, который знал лучше родного вследствие тогдашнего воспитания.
После неожиданной смерти отца Лунин стал владельцем громадного состояния, приносившего ежегодно более двухсот тысяч дохода. Он возвратился в Россию тем же манером, как и уехал, – не испросивши дозволения на возвращение, так как не считал себя беглецом. Лунин просто сел на корабль, прибыл в Петербург и отправился прямо без доклада в кабинет к князю Волконскому, жившему в Зимнем дворце. Волконский, увидев Лунина, остолбенел.
Александр I принял Лунина на службу тем же чином, только в армию. Лунин с того времени служил в Варшаве у великого князя Константина Павловича и был близким к нему человеком. Потом участвовал в заговоре 1825 года, его сослали в Сибирь.
(М. Пыляев)
Дмитрий Кологривов
Главную роль играл при дворе князь Александр Николаевич Голицын, министр просвещения, председатель императорского тюремного общества и главноначальствующий над почтовым департаментом. Он был человеком набожным и мистиком и ловко подлаживался под общее придворное уныние. Но подле него звенела нота безумно веселая в его родном брате от другого отца, Дмитрии Михайловиче Кологривове. Кологривов, хотя дослужился до звания обер-церемониймейстера, дурачился, как школьник. Едут оба брата в карете. Голицын возводит очи горе и вдохновенно поет кантату:
– О, Творец! О, Творец!
Кологривов слушает и вдруг затягивает плясовую, припевая:
– А мы едем во дворец, во дворец.
Однажды Татьяне Борисовне Потемкиной, столь известной своею богомольностью и благотворительностью, доложили, что к ней пришли две монахини просить подаяния на монастырь. Монахини были немедленно впущены. Войдя в приемную, они кинулись на пол, стали творить земные поклоны и вопить, умоляя о подаянии. Растроганная Татьяна Борисовна пошла в спальню за деньгами, но вернувшись, остолбенела от ужаса. Монашенки неистово плясали вприсядку. То были Кологривов и другой проказник.
Я слышал еще рассказ о том, что однажды государь готовился осматривать кавалерийский полк на гатчинской эспланаде. Вдруг перед развернутым фронтом пронеслась марш-маршем неожиданная кавалькада. Впереди скакала во весь опор необыкновенно толстая дама в зеленой амазонке и шляпе с перьями. Рядом с ней на рысях рассыпался в любезностях отчаянный щеголь. За ними еще следовала небольшая свита. Неуместный маскарад был тотчас же остановлен. Дамою нарядился тучный князь Федор Сергеевич Голицын. Любезным кавалером оказался Кологривов, об остальных не припомню. Шалунам был объявлен выговор, но карьера их не пострадала.
Страсть Кологривова к уличным маскарадам дошла до того, что, несмотря на свое звание, он иногда наряжался старой нищей чухонкой и мел тротуары. Завидев знакомого, он тотчас кидался к нему, требовал милостыни и, в случае отказа, бранился по-чухонски и даже грозил метлою. Тогда только его узнавали, и начинался хохот. Он дошел до того, что становился в Казанском соборе среди нищих и заводил с ними ссоры. Сварливую чухонку отвели даже раз на съезжую, где она сбросила свой наряд, и перед ней же и винились.
Кологривов был очень дружен с моим отцом (А. И. Соллогубом), который тешился его шалостями и сделался однажды его жертвою. Отец, первый столичный щеголь своего времени, выдумывал разные костюмы. Между прочим, он изобрел необыкновенный в то время синий плащ с длинными широкими рукавами. И плащ, и рукава были подбиты малиновым бархатом. В таком плаще приехал он во французский театр и сел в первом ряду кресел. Кологривов сел с ним рядом и, восхищаясь плащом, стал незаметно всовывать в широкие рукава заготовленные медные пятаки. Когда отец поднялся в антракте с кресел, пятаки покатились во все стороны, а Кологривов начал их подбирать и подавать с такими ужимками и прибаутками, что отец первый расхохотался. Но не все проходило даром. В другой раз, в этом же французском театре, Кологривов заметил из ложи какого-то зрителя, который, как ему показалось, ничего в представлении не понимал. Жертва была найдена. Кологривов спустился в партер и начал с ней разговор.
– Вы понимаете по-французски?
Незнакомец взглянул на него и отвечал отрывисто:
– Нет.
– Так не угодно ли, чтоб я объяснил вам, что происходит на сцене?
– Сделайте одолжение.
Кологривов начал объяснять и понес галиматью страшную. Соседи прислушивались и фыркали. В ложах смеялись. Вдруг не знающий французского языка спросил по-французски:
– А теперь объясните мне, зачем вы говорите такой вздор?
Кологривов сконфузился:
– Я не думал, я не знал!..
– Вы не знали, что я одной рукой могу вас поднять за шиворот и бросить в ложу к этим дамам, с которыми вы перемигивались?
– Извините!
– Знаете вы, кто я?
– Нет, не знаю!
– Я – Лукин. – Кологривов обмер.
Лукин был силач легендарный. Подвиги его богатырства невероятны, и до сего времени идут о нем рассказы в морском ведомстве, к которому он принадлежал. Вот на кого наткнулся Кологривов. Лукин встал.
– Встаньте, – сказал он. Кологривов встал.
– Идите за мной! – Кологривов пошел. Они отправились к буфету.
Лукин заказал два стакана пунша. Пунш подали.
Лукин подал стакан Кологривову:
– Пейте!
– Не могу, не пью.
– Это не мое дело. Пейте!
Кологривов, захлебываясь, опорожнил свой стакан. Лукин залпом опорожнил свой и снова скомандовал два стакана пунша. Напрасно Кологривов отнекивался и просил пощады – оба стакана были выпиты, а потом еще и еще. На каждого пришлось по восьми стаканов. Только Лукин как ни в чем не бывало возвратился на свое кресло, а Кологривова мертво пьяного отвезли домой.
(В. Соллогуб)
Прогуливаясь однажды в Летнем саду со своей племянницей, девушкой красоты поразительной, граф Александр Иванович Соллогуб повстречался с одним знакомым, человеком весьма самоуверенным и необыкновенно глупым.
– Скажи, пожалуйста, – воскликнул этот знакомый, – как это случилось? Ты никогда красавцем не был, а дочь у тебя такая красавица!
– Это бывает, – ответил Соллогуб. – Попробуй-ка, женись! У тебя, может быть, будут очень умные дети.
(В. Соллогуб)
Новосильцев
Новосильцев имел привычку петь, когда играл в карты. Граф А. И. Соллогуб говорил, что он пел: «Ты не поверишь, ты не поверишь, как ты мила», а когда спускалась Мария Федоровна, он пел: «Ты не поверишь, ты не поверишь божеской милости императрицы».
(А. Смирнова-Россет)
Об Иване Петровиче Новосильцеве: льстил, егозил, прислуживался и приятно играл в карты, вот и вся эпитафия!
(Д. Григорович)
Граф В. А. Соллогуб
Вчера я видел Соллогуба.
Как он солидно рассуждал
И как ведет себя – ну, любо!
Благодарю, не ожидал!
Граф В. А. Соллогуб сочинял, как известно, куплеты, которые оканчивались стихом: «Благодарю, не ожидал!» Этих куплетов множество, и некоторые из них очень удачны. В Париже графу очень хотелось, чтобы посол наш князь Н. А. Орлов позвал его к себе обедать; но приглашения не последовало. В отместку граф Соллогуб сказал:
Глава Российского посольства
Себе зарок в Париже дал
Не соблюдать и хлебосольства.
Благодарю, не ожидал!
(РА, 1888. Вып. XI)
Графа Соллогуба недолюбливали в кругу литераторов; виной был его характер, отличавшийся крайнею неровностью в обращении: сегодня – запанибрата, завтра – как бы вдруг не узнает и едва протягивает руку.
(Д. Григорович)
Князь П. И. Шаликов
Отчего Кантемира читаешь с удовольствием? – Оттого, что он пишет о себе. Отчего Шаликова читаешь с досадою? – Оттого, что он пишет о себе.
(К. Батюшков)
За обедом рассердился на П. И. Шаликова гордый и заносчивый В. Н. Ч-н и вызвал его на дуэль. Князь Шаликов сказал: «Очень хорошо! Когда же?» – «Завтра!» – отвечал Ч-н. «Нет! Я на это не согласен! За что же мне до завтра умирать со страху, ожидая, что вы меня убьете? Не угодно ли лучше сейчас?» Это сделало, что дуэль не состоялась!
(М. Дмитриев)
Вы не знавали князь Петра;
Танцует, пишет он порою,
От ног его и от пера
Московским дурам нет покою;
Ему устать бы уж пора,
Ногами – но не головою.
(М. Лермонтов)
Константин Батюшков
Батюшков росту ниже среднего, почти малого. Когда я знал его, волосы бы