Грибоедов спросил, в свою очередь:
– Ну, а как ваша фамилия?
Ровинский возмутился:
– Это что за вопрос?
Грибоедов спокойно ответил:
– Я хочу знать, кто вы такой.
– Я полицмейстер Ровинский.
Грибоедов обернулся к Алябьеву и приказным тоном сказал:
– Алябьев, запиши…
(«Из жизни русских писателей»)
Александр Алябьев
Александр Александрович Алябьев служил в военной службе и был позднее адъютантом у корпусного генерала Н. М. Бороздина; он был известен как очень талантливый композитор романсов, – один из них «Соловей мой, соловей». Когда в 1824 году был возобновлен в Москве Петровский театp, простоявший двадцать лет в развалинах, он был открыт прологом «Торжество муз», а музыка к этому прологу была написана А. А. Алябьевым и А. Н. Верстовским. Алябьев кончил жизнь очень печально, чуть ли не в Сибири, за убийство товарища во время азартной карточной игры.
(М. Пыляев)
Во время своего путешествия в Вятку в 1824 году государь Александр Павлович проезжал одну станцию на Сибирском тракте. Пока перепрягали лошадей, он вышел прогуляться по довольно большому селению. По дороге зашел в небольшую, но светлую и довольно опрятную избу. Увидел старуху, сидевшую за прялкой, и попросил у нее напиться. Старуха, не знавшая о приезде государя, подала жбан холодного кваса. Напившись, государь спросил ее: видела ли она царя?
– Где ж мне, батюшка, видеть его? Вот, говорят, скоро проезжать здесь будет: народ-то, чай, валом валит, куда уж мне, старухе.
В это время входит в избу свита государя.
– Экипажи готовы, ваше величество, – сказал барон Дибич.
В ту же минуту старуха сдернула с головы свою шамшуру (головной убор) и, подняв ее вверх, закричала: «Караул!»
Государь изумился:
– Что с тобою, старушка? Чего ты кричишь?
– Прости меня, грешную, батюшка царь! Нам велено было, как завидим тебя, кричать, а что кричать, не сказали…
Государь рассмеялся и, оставив на столе красную ассигнацию, отправился в дальнейший путь.
(Из собрания М. Шевлякова)
Проезжая в 1824 году через Екатеринославскую губернию, император Александр I остановился на одной станции попить чаю.
Пока ставили самовар, государь разговорился со станционным смотрителем и, увидев у него на столе книгу Нового Завета в довольно подержанном виде, спросил:
– А часто ли ты заглядываешь в эту книгу?
– Постоянно читаю, ваше величество.
– Хорошо. Читай, читай, – заметил император. – Это дело доброе. Будешь искать блага души, найдешь и земное счастье. А где ты остановился в последнее чтение?
– На Евангелии святого апостола Матфея, ваше величество.
Государь по какой-то необходимости выслал смотрителя и в его отсутствие проворно раскрыл книгу на одной из глав Евангелия от Марка и вложил в нее пять сотенных ассигнаций.
Прошло несколько недель. Возвращаясь обратно по той же дороге, Государь узнал станцию и приказал остановиться.
– Здравствуй, старый знакомый, – сказал он, входя к смотрителю. – А читал ли ты без меня свое Евангелие?
– Как же, ваше величество, ежедневно читал.
– И далеко дошел?
– До святого Луки.
– Посмотрим. Дай сюда книгу.
Государь развернул ее и нашел положенные им деньги на том же месте.
– Ложь – великий грех! – сказал он, вынув бумажки и, указывая смотрителю на открытую им страницу, прибавил: – Читай.
Смотритель с трепетом прочитал: «Ищите прежде Царствия Божия, а остальное все приложится вам».
– Ты не искал Царствия Божия, – заметил государь, – а потому недостоин и царского приложения.
С этими словами он вышел, отдал деньги на бедных села и уехал, оставив смотрителя в полном смущении.
(«Исторические рассказы…»)
Император Александр I, принимая проездом через какой-то губернский город тамошних помещиков, между прочим, у одного из них спросил:
– Как ваша фамилия?
– В деревне осталась, ваше величество, – отвечал тот, принимая это слово в значении: семейство.
(«Древняя и новая Россия», 1879. Т. 1)
Шутка над Милорадовичем
Граф Михаил Андреевич Милорадович, прославившийся на полях кровопролитнейших битв, был плохим генерал-губернатором.
Современники знали о его беззаботности и легкомыслии при решении массы дел и прошений, и вот однажды выискался затейник, который сыграл над петербургским генерал-губернатором следующую шутку.
Милорадовичу была подана челобитная будто бы от ямщика Ершова. Причем расчет шутника-просителя состоял именно в том, что Милорадович подмахнет резолюцию, не заглянув в бумагу.
В челобитной мнимого ямщика значилось:
«Его сиятельству, господину с. – петербургскому военному генерал-губернатору, генералу и разных орденов кавалеру, графу Михаилу Андреевичу Милорадовичу, от ямщика Ершова, покорнейшее прошение.
Бесчеловечные благодеяния вашего сиятельства, пролитые на всех, аки река Нева, протекли от востока до запада. Сим тронутый до глубины души моей, воздвигнул я в трубе своей жертвенник. Пред ним стоя на коленях, сожигаю фимиам и вопию: ты еси Михаил, спаси меня с присносущими!
Ямщик Ершов».
Шутка удалась. Граф Милорадович, как обычно, не прочитав бумагу, написал резолюцию: «Исполнить немедленно».
(РС, 1870. Т. II)
Наводнение 1824 года
Граф Варфоломей Васильевич Толстой имел привычку просыпаться очень поздно. Так было и 7 ноября 1824 года. Встав с постели позднее полудня, Толстой подошел к окну (а жил он на Большой Морской улице), посмотрел на улицу и странным голосом позвал камердинера.
Когда камердинер явился, граф приказал посмотреть на улицу и сказать, что тот видит.
– Граф Милорадович (он был тогда генерал-губернатором) изволит разъезжать на двенадцативесельном катере, – отвечает слуга.
– Как на катере?
– Так-с, ваше сиятельство… в городе страшное наводнение.
Тут Толстой перекрестился и сказал:
– Ну слава Богу, что так! А то я думал, что на меня дурь нашла…
(П. Вяземский)
Наводнение 1824 года произвело на графиню Толстую, урожденную Протасову, такое сильное впечатление и так раздражило ее против Петра I, что еще задолго до славянофильства дала она себе удовольствие проехать мимо памятника Петру Великому и высунуть перед ним язык.
(М. Пыляев)
В день наводнения в Петербурге в 1824 году (7 ноября) я смотрела на затопленные улицы из окон квартиры, выходивших на Екатерининский канал. Хотя мне было немного лет, но этот день произвел на меня такое впечатление, что глубоко врезался в моей памяти. Под водой скрылись улицы, решетки от набережной, и образовалась большая река, посреди которой быстро неслись доски, бочки, перины, кадки и разные другие вещи. Вот пронеслась собачья будка на двух досках, с собакой на цепи, которая, подняв голову, выла с лаем. Через несколько времени несло плот, на нем стояла корова и громко мычала. Все это быстро неслось по течению, так что я не успевала хорошенько всматриваться. Но плывшая белая лошадь остановилась у самого моего окна и пыталась выскочить на улицу. Однако решетка ей мешала; она скоро выбилась из сил, и ее понесло по течению. Эту лошадь мне чрезвычайно было жаль, и я не пожелала более смотреть в окно.
(А. Панаева)
Ничего страшнее я никогда не видывал. Это был какой-то серый хаос, за которым туманно очерчивалась крепость. Дождь косо разносился порывами бешено завывающего ветра. В гранитную набережную били черные валы с брызгами белой пены – и все били сильней и сильней, и все вздымались выше и выше. Нельзя было различить, где была река, где было небо… И вдруг в глазах наших набережная исчезла. От крепости до нашего дома забурлило, заклокотало одно сплошное судорожное море и хлынуло потоком в переулок.
(В. Соллогуб)
<…> Наша смирная Фонтанка была свинцового цвета и стремилась к Неве с необыкновенной силой, скоро исчезли берега. По воде неслись лошади, коровы, даже дрожки, кареты, кучера стояли с поднятыми руками, пронеслась будка с будошником.
(А. Смирнова-Россет)
…Свирепствовал Борей,
И сколько в этот день погибло лошадей!..
И представлялась страшная картина, как:
…по стогнам валялось много крав,
Кои лежали там, ноги кверху вздрав…
(Д. Хвостов)
На похоронах Ф. П. Уварова покойный государь следовал за гробом. Аракчеев сказал громко (кажется, А. Орлову): «Один царь здесь его провожает, каково-то другой там его встретит?» (Уваров один из цареубийц 11 марта.).
(А. Пушкин)
Трагедия моя («Борис Годунов») кончена, я перечел ее вслух, один, бил в ладоши и кричал: ай да Пушкин, ай да сукин сын!
(А. С. Пушкин − П. А. Вяземскому, в начале окт. 1825 г.)
Однажды в Таганроге, во время пребывания своего там незадолго до кончины, император Александр шел по улице и встретил совершенно пьяного гарнизонного офицера, шатавшегося из стороны в сторону и никак не попадавшего на тротуар. Государь подошел к нему и сказал:
– Где ты живешь? Пойдем, я доведу тебя, а то если тебя встретит Дибич (начальник Главного штаба) в этом положении, тебе достанется: он престрогий.
С этими словами государь взял его под руку и повел в первый переулок. Разумеется, пьяный офицер, узнав императора, тотчас протрезвился.
(«Исторические рассказы…»)
Ф. Ф. Кокошкин
По кончине государя Александра I Кокошкин был беспрестанно то в печали о почившем, то в радости о восшествии на престол. Никогда еще игра его физиономии не имела такого опыта: это была совершенно официальная, торжественная ода в лицах!