Воротиться в Москву казалось мне малодушием; я поехал далее, как, может быть, случалось вам ехать на поединок; с досадой и большой неохотой.
(А. Пушкин)
Въезд в Москву запрещен, и вот я заперт в Болдине. Я совсем потерял мужество и не знаю в самом деле, что делать? Ясное дело, что в этом году (будь он проклят) нашей свадьбе не бывать. Мы окружены карантинами, но эпидемия еще не проникла сюда. Болдино имеет вид острова, окруженного скалами. Ни соседа, ни книги. Погода ужасная. Я провожу мое время в том, что мараю бумагу и злюсь. Не знаю, что делается на белом свете. Я становлюсь совершенным идиотом; как говорится, до святости.
(А. С. Пушкин − Н. Н. Гончаровой, 11 окт. 1830 г.)
Скажу тебе (за тайну), что я в Болдине писал, как давно уже не писал. Вот что я привез сюда: две последние главы Онегина, 8-ю, 9-ю, совсем готовые к печати. Повесть, писанную октавами (стихов 400), которую выдадим Anonume. Несколько драматических сцен, или маленьких трагедий, именно: Скупой рыцарь, Моцарт и Сальери, Пир во время чумы и Дон Жуан. Сверх того, написал около тридцати мелких стихотворений. Хорошо? Еще не все (весьма секретное): написал я прозою пять повестей, от которых Баратынский ржет и бьется – и которые напечатаем также Anonume – под моим именем нельзя будет, ибо Булгарин заругает.
(А. С. Пушкин − П. А. Плетневу, 9 дек. 1830 г., из Москвы)
Генерал М. П. Бутурлин
Генерал Михаил Петрович Бутурлин был нижегородским военным губернатором. Он прославился глупостью и потому скоро попал в сенаторы.
Как-то Николай I в бытность свою в Нижнем Новгороде сказал, что завтра будет в местном Кремле, и приказал хранить сказанное в тайне. Бутурлин созвал всех полицейских чиновников и объявил им о намерении императора, правда, под величайшим секретом. Вследствие этого Кремль был битком набит народом.
Николай I рассердился, а Бутурлин извинялся, стоя на коленях.
Бутурлин прославился и знаменитым приказом о мерах против пожаров, тогда опустошавших Нижний. В числе этих мер было предписано домохозяевам за два часа до пожара давать знать о том в полицию.
Случилось зимою возвращаться через Нижний восвояси большому хивинскому посольству. В Нижнем посланник, знатная особа царской крови, занемог и скончался. Бутурлин донес о том прямо государю и присовокупил, что чиновники посольства хотели взять тело посланника дальше, но он на это без разрешения высшего начальства решиться не может, а чтобы тело посланника, до получения разрешения, не могло испортиться, то он приказал покойного посланника, на манер осетра, в реке заморозить. Государь не выдержал и назначил Бутурлина в сенаторы.
(Н. Кукольник)
Новый год встретил я с цыганами и с Танюшей, настоящей Татьяной-пьяной. Она пела песню, в таборе сложенную, на голос: приехали сани.
Давыдов с ноздрями,
Вяземский с усами,
Гагарин с усами,
Девок испугали
И всех разогнали
и пр.
(А. С. Пушкин − П. А. Вяземскому, 2 янв. 1831 г., из Москвы)
Дельвиг незадолго до смерти стал вести очень разгульную жизнь. Однажды, сильно выпивши, растрепанный, является он к Пушкину. Поэт из жалости стал убеждать своего товарища переменить свой образ жизни. Однако же на все доводы Пушкина Дельвиг отвечал с отчаянием, что, мол, жизнь земная не для него:
– А вот уж на том свете исправимся.
– Помилуй, – говорит Пушкин, рассмеявшись, – да ты посмотри на себя в зеркало: впустят ли тебя туда с такой рожей?
(«Шутки и остроты А. С. Пушкина»)
Ужасное известие (о смерти Дельвига) получил я в воскресение. На другой день оно подтвердилось. Вчера ездил я к Салтыкову (отцу жены Дельвига) объявить ему все – и не имел духу. Грустно, тоска. Вот первая смерть, мною оплаканная. Карамзин под конец был мне чужд, я глубоко сожалел о нем, как русский, но никто на свете не был мне ближе Дельвига. Изо всех связей детства он один оставался на виду – около него собралась наша бедная кучка. Без него мы точно осиротели. Считай по пальцам: сколько нас? ты, я, Баратынский, вот и все…
(А. С. Пушкин − П. А. Плетневу, 21 янв. 1831 г., из Москвы)
Накануне свадьбы Пушкин позвал своих приятелей на мальчишник, приглашал особыми записочками. Собралось обедать человек десять, в том числе был Нащокин, Языков, Баратынский, Варламов, кажется, Елагин (А. А.) и пасынок его, Ив. Вас. Киреевский. По свидетельству последнего, Пушкин был необыкновенно грустен, так что гостям было даже неловко. Он читал свои стихи, прощание с молодостью, которых после Киреевский не видал в печати. Пушкин уехал перед вечером к невесте. Но на другой день, на свадьбе, все любовались веселостью и радостью поэта и его молодой супруги, которая была изумительно хороша.
(П. Бартенев)
Пушкин женился 18 февраля 1831 года. Я принимал участие в свадьбе и по совершении брака в церкви отправился вместе с П. В. Нащокиным на квартиру поэта для встречи новобрачных с образом. В щегольской, уютной гостиной Пушкина, оклеенной диковинными для меня обоями под лиловый бархат с рельефными набивными цветочками, я нашел на одной из полочек, устроенных по обоим бокам дивана, собрание стихотворений Кирши Данилова.
(П. Вяземский)
Пушкин был обвенчан с Гончаровой в церкви Святого Вознесения. День его рождения был тоже в самый праздник Вознесения Господня. Обстоятельство это он не приписывал одной случайности. Важнейшие события в его жизни, по собственному его признанию, все совпадали с Днем Вознесения.
(П. Анненков)
Я женат – и счастлив. Одно желание мое, – чтоб ничего в жизни моей не изменилось: лучшего не дождусь. Это состояние для меня так ново, что, кажется, я переродился.
(А. С. Пушкин − П. А. Плетневу, 24 февр. 1831 г., из Москвы)
Холера 1831 года
В 1831 году, когда холера впервые посетила Москву, император Николай Павлович, извещенный эстафетой, решился тотчас туда ехать. Императрица Александра Федоровна, напуганная неведомой и страшной болезнью, умоляла государя не подвергать себя опасности, но государь остался непреклонен, тогда императрица привела в кабинет государя великих княжон и великого князя Константина Николаевича, тогда еще ребенка трех лет, думая, что вид детей убедит императора.
– У меня в Москве триста тысяч детей, которые погибают, – заметил государь и в тот же день уехал в Москву.
(Из собрания И. Преображенского)
Дмитриев съехался где-то на станции с барином, которого провожал жандармский офицер. Улучив свободную минуту, Дмитриев спросил его, за что ссылается приезжий?
− В точности не могу доложить вашему высокопревосходительству, но кажется, худо отзывался насчет холеры.
При первом появлении холеры в Москве один подмосковный священник, впрочем, благоразумный и далеко не безграмотный, говорил: «Воля ваша, а, по моему мнению, эта холера не что иное, как повторение 14 декабря».
(П. Вяземский)
Граф Ланжерон, столько раз видевший смерть пред собою во многих сражениях, не оставался равнодушным перед холерою. Он был так поражен мыслью, что умрет от нее, что еще пользуясь полным здоровьем, написал он духовное завещание, так начинающееся: «Умираю от холеры» и проч. Предчувствия его не обманули, уже в отставке, прибыв в Петербург в 1831 году, он внезапно заболел и скончался также скоропостижно 4-го июля.
(М. Пыляев)
(Работа Дениса Давыдова о партизанской войне была отдана) на цензурный просмотр известному историку А. И. Михайловскому-Данилевскому. <…> Пушкин отозвался: «Это все равно, как если бы князя Потемкина послали к евнухам учиться у них обхождению с женщинами».
(«Русский инвалид», 1864. № 116)
И. И. Дмитриев в одно из посещений Английского клуба на Тверской заметил, что ничего не может быть страннее самого названия: московский английский клуб. Случившийся тут Пушкин, смеясь, сказал ему на это, что у нас есть названия более еще странные. «Какие же?» − спросил Дмитриев. − «А императорское человеколюбивое общество».
(ИВ, 1883. № 12)
Адмирал М. П. Лазарев
Адмирал Михаил Петрович Лазарев сделался известным императору Николаю со времени Наваринской битвы. При возвращении Лазарева из Средиземного моря государь поручил ему исследовать причину пожара на корабле «Фершампенуаз» (8 окт. 1831 г. – Ред.), который, возвращаясь из-за границы, вез все отчеты в истраченных суммах за пять лет по управлению целой эскадры. Входя в Кронштадтскую гавань, корабль этот неожиданно сгорел до основания. Злонамеренность казалась явной причиной пожара. Произведя строгое следствие, Лазарев открыл, что корабль загорелся действительно от неосторожности.
Император Николай, приехав в Кронштадт, обратился к Лазареву с вопросом:
– Корабль сожгли?
– Сгорел, государь, – отвечал хладнокровно Лазарев.
– Я тебе говорю, что корабль сожгли, – возразил император, видимо рассерженный ответом.
– Государь, я доложил вашему величеству, что корабль сгорел, но не сказал, что его сожгли, – отвечал вторично адмирал, оскорбленный недоверием к себе.
(«Исторические рассказы…»)
Николай Гоголь
Тотчас по приезде в Петербург Гоголь, движимый потребностью видеть Пушкина, который занимал все его воображение еще на школьной скамье, прямо из дома отправился к нему. Чем ближе подходил он к квартире Пушкина, тем более овладевала им робость и, наконец, у самых дверей квартиры развилась до того, что он убежал в кондитерскую и потребовал рюмку ликера. Подкрепленный им, он снова возвратился на приступ, смело позвонил и на вопрос свой «Дома ли хозяин?» услыхал ответ слуги «Почивают!». Было уже поздно на дворе. Гоголь с великим участием спросил: «Верно, всю ночь работал?» – «Как же, работал, – отвечал слуга, – в картишки играл». Гоголь признавался, что это был первый удар, нанесенный школьной идеализации его. Он иначе не представлял себе Пушкина до тех пор, как окруженного постоянно облаком вдохновения.