(П. Анненков)
Из рассказов Гоголя, которыми он любил занимать своих слушателей, Александра Осиповна (Смирнова-Россет) передавала мне довольно много. Но рассказы эти в мастерской передаче Николая Васильевича и даже А. О. Смирновой, владевшей малороссийской речью, имели свою прелесть (тут было много малороссийских анекдотов), а в простой безыскусной передаче они теряют и смысл и значение.
Таков, например, рассказ о майоре, прибывшем в селение на отведенную ему квартиру на краю города. Тщетно он спрашивает у хохла-денщика спичек и затем посылает его раздобыть их, строго наказывая хорошенько испытать, горят ли они. Денщик возвращается не скоро. Майор его ругает, чиркает спички о стенку, об обшлаг рукава, они не вспыхивают. Денщик объясняет, что, исполняя приказ барина, перечиркал их все, и у него они горели.
(РА, 1902. Вып. IX)
Немцев он (Гоголь) не любил, но хранил благодарную память и любовь к некоторым из немецких писателей. Особенно благоволил к Шиллеру и Гофману. Последнего называл даже своим наставником «при создании моих первых юродивых творений». Но долго Гофман не мог ужиться на малороссийском хуторе. Хохол перестал понимать немца, немец – хохла и убежал, и мы после не встречались.
– Вы браните немцев, – как-то сказала я ему, – ну, а Шиллера все-таки любите, а Шиллер тоже немец.
– Шиллер! – отвечал Гоголь. – Да когда он догадался, что был немцем, так с горя умер. А вы думали, отчего он умер?
(А. Смирнова-Россет)
Оригинальность Гоголя в выборе костюмов доходила иногда просто до смешного. Так, когда он был в Гамбурге, то заказал себе платье из тика, и когда ему указывали на то, что он делает себя смешным, писатель возражал: «Что же тут смешного: дешево и удобно».
Между прочим, сделав себе упомянутый костюм, он написал четверостишие:
Счастлив тот, кто сшил себе
В Гамбурге штанишки,
Благодарен он судьбе
За свои делишки.
Четверостишие это он повторял потом целую неделю.
(ИВ, 1893. № 1)
О первом визите Гоголя к Щепкину сохранился рассказ сына актера – П. М. Щепкина (в записи В. И. Веселовского). «Как-то на обед к отцу собралось человек двадцать пять – у нас всегда много собиралось; стол по обыкновению накрыт был в зале; дверь в переднюю, для удобства прислуги, отворена настежь. В середине обеда вошел в переднюю новый гость, совершенно нам незнакомый. Пока он медленно раздевался, все мы, в том числе и отец, оставались в недоумении. Гость остановился на пороге в зале и, окинув всех быстрым взглядом, проговорил слова всем известной малороссийской песни:
Ходит гарбуз по городу,
Пытается свого роду:
Ой, чи живы, чи здоровы
Вси родичи гарбузовы?
Недоумение скоро разъяснилось – нашим гостем был Н. В. Гоголь, узнавший, что мой отец тоже, как и он, из малороссов».
(РС, 1872. Т. V)
Гоголь познакомился с Щепкиным в 1832 году. В то время Гоголь еще бывал шутливо весел, любил вкусно и плотно покушать, и нередко беседы его со Щепкиным склонялись на исчисление и разбор различных малороссийских кушаний.
Винам он давал, по словам Щепкина, названия квартального или городничего, как добрых распорядителей, устрояющих и приводящих в набитом желудке все в должный порядок; а жженке, потому что зажженная горит голубым пламенем, давал имя Бенкендорфа. «А что, – говорил он Щепкину после сытного обеда, – не отправить ли теперь Бенкендорфа?» – и они вместе приготовляли жженку.
(«М. С. Щепкин»)
Михаил Щепкин
Актер Михаил Семенович Щепкин не любил, когда женщины исполняли мужские роли.
Как-то актриса Асенкова спросила Щепкина, как он находит ее в «Полковнике старых времен»?
Щепкин ответил вопросом:
– Почему вы не спрашиваете меня, каковы вы были в роли молодой светской дамы?
– Потому, что знаю, что я там была нехороша.
– Следовательно, вы ждете похвалы: ну, так утешьтесь, вы в «Полковнике» были так хороши, что гадко было смотреть.
Как-то в присутствии Щепкина один господин стал распространяться о счастье первобытных человеческих общин, которые жили мирно и безыскусно, как велит мать-природа, не ведая ни радостей, ни страданий, присущих цивилизованному обществу.
Щепкин прервал философа следующим рассказом:
– Шел я как-то по двору, вижу, лежит в луже свинья, по уши в грязи, перевернулась на другой бок и посмотрела на меня с таким презрением, как будто хотела сказать: «Дурак! Ты этого наслаждения никогда не испытал!»
(«М. С. Щепкин»)
Митрополит Филарет
Рассказывают, что в тридцатых годах, когда император Николай I захотел иметь русский народный гимн и поручил В. А. Жуковскому написать слова, а А. Ф. Львову положить их на музыку, то почему-то пожелал он узнать о новом произведении «народной молитвы» мнение митрополита Московского Филарета (Дроздова). С этим поручением, говорят, у митрополита был сам Львов. На вопрос: как он находит «народную молитву?» Филарет будто бы отвечал: «У нас исстари есть народная молитва: «Спаси господи люди твоя…»
(ИВ, 1884. № 1)
Митрополит Московский Филарет отличался несокрушимой логикой и, как известно, был очень находчив.
Алексей Федорович Львов, ратуя о единообразии церковного напева и получив одобрение государя, составил пение для литургии. Как к первенствующему и влиятельному лицу духовному, он привез четверых певчих придворной капеллы к Филарету и заставил их пропеть литургию при нем.
Митрополит прослушал, подумал и сказал:
– Прекрасно. Теперь прикажите пропеть одному.
– Как? – сказал озадаченный Львов. – Одному нельзя.
– А как же вы хотите, – спокойно отвечал Филарет, – чтобы в наших сельских церквах пели вашу литургию, где по большей части один дьячок, да и тот нот не знает.
Митрополит Филарет раздавал ежедневно бедным денежное пособие, но требовал, чтобы ему лично подавали об этом прошение на бумаге. Одна старушка шла к нему за пособием без письменного прошения; на дороге кто-то ей сказал, что без него не уважится просьба. Не зная грамоты, она обратилась к попавшемуся ей навстречу студенту и просила помочь ее горю: написать ей просьбу. Студент согласился, вошел в лавочку и, купив лист бумаги, написал на нем и отдал старухе, которая с восхищением поблагодарила доброго человека и отправилась к митрополиту. Он принял, но, прочитав просьбу, рассмеявшись, спросил:
– Кто тебе это писал?
– Какой-то ученый, встретившийся на улице.
– И по всему видно, что ученый, – ответил митрополит, – слушай, что тут написано:
Сею – вею, вею – сею,
Пишу просьбу к архиерею:
Архиерей, мой архиерей,
Давай денег поскорей.
Старуха ужаснулась, но митрополит успокоил ее и дал пособие, но с тем, чтобы впредь не давала незнакомым сочинять просьбы.
(Из собрания М. Шевлякова)
Александровская колонна
В России дышит все военным ремеслом
И ангел делает на караул крылом.
Когда (в 1834 г. – Ред.) воздвигали Александровскую колонну, он (Д. Е. Цицианов) сказал одному из моих братьев: «Какую глупую статую поставили – ангела с крыльями; надобно представить Александра в полной форме и держит Наполеошку за волосы, а он только ножками дрыгает». Громкий смех последовал за этой тирадой.
– А ведь знаешь ли что, – говорит однажды Наталья Кирилловна Кочубею, своему племяннику, – вот Александровская-то колонна ничем не прикреплена, так и стоит!
– Ну так что ж?
– Да как это можно! Я кучеру своему запретила ездить мимо, неровно повалится и задавит. Нет, нет, не хочу! Хочу своей смертью умереть (ей уже было около 90 лет).
(А. Смирнова-Россет)
Фрейлина Н. К. Загряжская
Наталья Кирилловна Загряжская, урожденная графиня Разумовская, по всем принятым условиям общежитейским и по собственным свойствам своим долго занимала в петербургском обществе одно из почетнейших мест. В ней было много своеобразия, обыкновенной принадлежности людей (а в особенности женщин) старого чекана. Кто не знал этих барынь минувшего столетия, тот не может иметь понятия об обольстительном владычестве, которое присваивали они себе в обществе и на которое общество отвечало сознательной и благодарной покорностью. Иных бар старого времени можно предать на суд демократической истории, которая с каждым днем все выше и выше поднимает голос свой; но не трогайте старых барынь! Ваш демократизм не понимает их. Вам чужды их утонченные свойства: их язык, их добродетели, самые слабости их недоступны вашей грубой оценке.
(П. Вяземский)
Наталья Кирилловна очень любила своего мужа, но жила с ним в разводе, то есть жили они в разных домах, и это случилось вот как: спят они однажды вместе, Наталья Кирилловна и говорит:
– Эка разлегся, батюшка, мне места совсем нет.
– Ах, матушка, – отвечал Загряжский, – ты бы хоть карандашиком мне место-то означила. Коли мешаю, я, пожалуй, буду спать на другой кровати.
Принесли другую кровать.
– Ах, Загряжский, – как ты, батюшка, сопишь, не могу спать, пожалуйста, не сопи.
– Ах, матушка, что ж мне делать, я, пожалуй, буду спать в другой комнате.
Когда он перебрался в другую комнату, Наталья Кирилловна нашла, что он в доме разные беспорядки делает, так что Загряжский решил лучше переехать в другой дом.