(П. Вяземский)
Во время поездки государя в мае 1844 года в Лондон он, прибыв неожиданно рано утром в Берлин, проехал прямо в дом русского посольства. Посланник наш, барон Мейендорф, не ожидая посещения такого высокого гостя, спал преспокойно. Его разбудили, он от удивления не скоро мог образумиться, а между тем государь уже вошел к нему в спальню и, найдя его в халате, сказал ему с приветливою усмешкою:
– Извини, любезный Мейендорф, что я так рано помешал твоим дипломатическим занятиям.
(«Исторические рассказы…»)
Генерал Г. Х. Засс
В сороковых годах командовал правым флангом Кавказской линии генерал-лейтенант Г. Х. Засс. В доме его постоянно преобладала какая-то таинственность; часто случалось, что при гостях его вызывали, и он вдруг пропадал на неделю и более. В его комнатах и во всех углах постоянно дежурили загадочные лица…
У него проживал в доме старинный друг его, майор в отставке; майору, наконец, надоела вечная суета у Засса, и он решился расстаться с другом и уехать в ближайший город. Приближались праздники, майор получил приглашение от Засса приехать погостить к нему и отпраздновать Мартина Лютера жареным гусем с яблоками и черносливами. Майор собрался и пустился в дорогу; не доезжая до станицы, на экипаж мирного старого майора нападает партия черкесов, завязывают ему глаза и рот, берут в плен и связанного мчат в горы; пленник, окруженный толпою горцев, громко говорящих на своем варварском наречии, предался горькому жребию и был ни жив ни мертв; наконец, он чувствует, что находится подле огня, который несколько его согревает, а шум и спор между похитителями продолжаются; вероятно, думает бедный старик, они делят меня и спорят о праве владеть мною. Но вдруг снимают с него повязку, и, к удивлению майора, представляется кабинет Засса и он сам, довольный, смеющийся генерал, и много казаков. Майор рассердился на злую шутку, плевался, бранился самыми отборными словами и едва было не рассорился со своим другом, который только и умилостивил своего разгневанного земляка-курляндца, что если б, чего Боже сохрани, подобная беда случилась бы с майором в самом деле, то дружба заставила бы непременно освободить его из плена. Вкусно приготовленный гусь помирил друзей, однако майор долго прохворал от душевных тревог или от несварения желудка – неизвестно.
(М. Пыляев)
Император Николай Павлович велел переменить неприличные фамилии. Между прочими полковник Зас выдал свою дочь за рижского гарнизонного офицера Ранцева. Он говорил, что его фамилия древнее, и потому Ранцев должен изменить фамилию на Зас-Ранцев. Этот Ранцев был выходец из земли Мекленбургской, истый оботрит. Он поставил ему на вид, что он пришел в Россию с Петром III и его фамилия знатнее. Однако он согласился на это прилагательное. Вся гарниза смеялась. Но государь, не зная движения назад, велел Ранцеву зваться Ранцев-Зас. Свекор поморщился, но должен был покориться мудрой воле своего императора.
(А. Смирнова-Россет)
Крылов в последние годы жизни
И. А. Крылов в последних годах своей жизни часто обедал у гр. Софьи Владимировны Строгановой <…>
Во время обеда посетители графини вели разговор о том, хорошо ли сделал император Петр Великий, что основал Петербург, и не станет ли город этот при дальнейшем своем существовании, вопреки желанию своего основателя, подвигаться постройками далее вверх по реке Неве. Спор был довольно жаркий, и, разумеется, как всегда при споре, одни были одного мнения, а другие другого. Иван Андреевич все время молчал и усердно трудился над своей кулебякой. Графиня Софья Владимировна, как бы желая вовлечь его в разговор, выразила ему свое удивление о том, что такой важный предмет, как постройка Петербурга, подвергается с давнего времени столь разнообразным и многосторонним толкам.
– Ничего тут нет удивительного, – возразил совершенно спокойно Иван Андреевич, – и чтобы доказать вам, что я говорю истину, прошу вас, графиня, сказать, какого цвета вам кажется вот эта грань, – спросил он, указывая на одну из граней люстры, висевшей над столом. – Оранжевого, – отвечала графиня. – А вам? – спросил Иван Андреевич гостя, сидевшего с левой стороны графини. – Зеленоватого, – отвечал последний. – А вам? – продолжал Иван Андреевич, указывая на гостя, сидевшего направо от графини. – Фиолетовый. – А мне, – заключил он, – синий. – Все умолкли. Удивление выразилось на лицах гостей, потом все засмеялись. – Все зависит от того, – сказал Иван Андреевич, принимаясь снова за кулебяку, – что все мы, хотя и смотрим на один и тот же предмет, да глядим-то с разных сторон.
После сего разговор о Петербурге не продолжался.
Графиня С. В. Строганова однажды спросила Крылова, зачем он не пишет более басен? «Потому, – отвечал Крылов, – что я более люблю, чтобы меня упрекали, для чего я не пишу, нежели дописаться до того, чтобы спросили, зачем я пишу».
И. А. Крылов рассказывал графине С. В. Строгановой, что первая журнальная похвала на его какое-то сочинение имела на него громадное влияние. Скажу вам откровенно, говорил он, в молодости я был ленив, да и теперь, признаться, не могу избавиться от этого. Раз я как-то написал: журнал, который разбирал мой труд, похвалил; это меня заохотило, и я начал трудиться. Сделал ли я что-либо или нет, пускай судит потомство; только думаю, что не похвали меня тот журнал, не писал бы Иван Крылов то, что он написал впоследствии.
(РА, 1865. Вып. VIII)
Незадолго перед кончиной Крылова, тогда уже о безнадежности положения его открыли другу его, Я. И. Ростовцеву, который почти безотлучно при нем находился, Ростовцев спросил Ивана Андреевича, не мнителен ли он? «А вот послушайте, как я мнителен, – отвечал Крылов. – Лет сорок тому назад я заболел сильно. Доктор, который меня пользовал, сказал, что болезнь моя опасна, что мне угрожает паралич и что единственное средство к спасению – строгая диета. Вот я и в самом деле после того начал держать диету, отказываться от всего лакомого, – и так прошло недели три». – «Ну, а потом что же?» – спросил его собеседник. «Потом… начал опять все есть, и, Бог хранил, ничего со мной не случилось».
– Это был последний рассказ Крылова, часу во 2-м ночи, – следовательно, за 6 часов до смерти (умер он в 3/4 8-го часа утром, 9-го ноября 1844 г.).
(РС, 1870. Т. I)
– Какое несчастье пошло у нас на баснописцев, – говорил граф Сакен, – давно ли мы лишились Крылова, а вот теперь умирает Данилевский! (сочинитель истории 12-го и последовавших годов).
(П. Вяземский)
Однажды мы шли с Белинским по Невскому проспекту. Вдруг кто-то дернул меня сзади за пальто. Я обернулся.
Передо мной стоял редактор известной газеты, автор различных нравоописательных статеек и романов, доканчивавший свое литературное поприще площадными выходками против всего живого, талантливого и нового, восхвалением разных магазинов и лавочек и нескончаемыми толками о чистоте русского языка…
– Извините, почтеннейший, извините, – пробормотал он мне, – это я вас дернул… Скажите, пожалуйста, кто это с вами идет?
– Белинский, – отвечал я.
– А! а!.. – и он начал осматривать Белинского с несказанным любопытством с ног до головы. – Так это бульдог-то, которого выписали из Москвы, чтобы травить нас?..
(И. Панаев)
Скобелев, комендант Петропавловской крепости, говорил, шутя, Белинскому, встречаясь на Невском проспекте:
– Когда же к нам? У меня совсем готов тепленький каземат, так для вас его и берегу.
(А. Герцен)
Федор Достоевский
Первый узнавший о существовании «Бедных людей» был Григорович. Достоевский был его товарищем по инженерному училищу.
Он сообщил свою рукопись Григоровичу, Григорович передал ее Некрасову. Они прочли ее вместе и передали Белинскому, как необыкновенно замечательное произведение.
Белинский принял ее не совсем доверчиво. Несколько дней он, кажется, не принимался за нее.
Он в первый раз взялся за нее, ложась спать, думая прочесть немного, но с первой же страницы рукопись заинтересовала его… Он увлекался ею более и более, не спал всю ночь и прочел ее разом, не отрываясь.
Утром Некрасов застал Белинского уже в восторженном, лихорадочном состоянии.
В таком положении он обыкновенно ходил по комнате в беспокойстве, в нетерпении, весь взволнованный. В эти минуты ему непременно нужен был близкий человек, которому бы он мог передать переполнявшие его впечатления…
Нечего говорить, как Белинский обрадовался Некрасову.
– Давайте мне Достоевского! – были первые слова его.
Потом он, задыхаясь, передал ему свои впечатления, говорил, что «Бедные люди» обнаруживают громадный, великий талант, что автор их пойдет далее Гоголя, и прочее. «Бедные люди», конечно, замечательное произведение и заслуживало вполне того успеха, которым оно пользовалось, но все-таки увлечение Белинского относительно его доходило до крайности.
Когда к нему привезли Достоевского, он встретил его с нежною, почти отцовскою любовью и тотчас же высказался перед ним весь, передал ему вполне свой энтузиазм.
Открытее, искреннее и прямее Белинского я не знал никого.
Он сам признавался не раз:
– Что делать? Я не умею говорить вполовину, не умею хитрить – это не в моей натуре…
Вообще открытие всякого нового таланта было для него праздником.
(И. Панаев)
Один, всего один раз мне удалось затащить к себе Достоевского. Вот как я с ним познакомился.
В 1845 или 1846 году я прочел в одном из тогдашних ежемесячных изданий повесть, озаглавленную «Бедные люди». Такой оригинальный талант сказывался в ней, такая простота и сила, что повесть эта привела меня в восторг. Прочитав ее, я тотчас же отправился к издателю журнала, кажется, Андрею Александровичу Краевскому, осведомился об авторе; он назвал мне Достоевского и дал мне его адрес. Я сейчас же к нему поехал и нашел в маленькой квартире на одной из отдаленных петербургских улиц, кажется на Песках, молодого человека, бледного и болезненного на вид. На нем был одет поношенный домашний сюртук с необыкновенно короткими, точно не на него сшитыми, рукавами. Когда я себя назвал и выразил ему в восторженных словах то глубокое и вместе с тем удивленное впечатление, которое на меня произвела его повесть, так мало походившая на все, что в то время писалось, он сконфузился, смешался и подал мне единственное находившееся в комнате старенькое старомодное кресло. Я сел, и мы разговорились; правду сказать, говорил больше я – этим я всегда грешил. Достоевский скромно отвечал на мои вопросы, скромно и даже уклончиво. Я тотчас увидел, что это натура застенчивая, сдержанная и са