Григорьев принадлежал к натурам впечатлительным и легко увлекался веяниями, иногда прямо противоположными. При первом знакомстве со мною, посылая свои статьи в «Отечественные записки», он стоял за европеизм, но потом круто повернул в другую сторону, то есть усвоил славянофильство и начал подражать Хомякову в соблюдении постов. Как-то раз в одно из воскресений великого поста столкнулся я с ним в трактире Печкина. Мы оба спросили по чашке кофе. Я, грешный, начал пить его со сливками, а он отказался от них и потребовал себе чего-то другого. Гляжу, несут ему графинчик коньяку, значительного размера. «Он прав, – подумал я, – молочное грешно кушать, а коньяк – не грешно, зане в святцах на этот день значилось «разрешение вина и елея».
(ИВ, 1892. № 2)
Рассеянность Аполлона Александровича Григорьева нередко доводила его до весьма неловких, а иногда и комических положений. Во время своего редакторства в «Русском слове» он послал однажды в типографию для набора, вместо приготовленной статьи, какой-то случайно попавший к нему пасквиль на самого себя и продержал корректуру, занятый только слогом, а не содержанием. Статью остановили уже другие. Он сам рассказывал случай, бывший с ним за границей во время поездки с семейством князя Трубецкого, при детях которого он был гувернером. Когда они приехали в Венецию и остановились в отеле Canal Grande, он вечером вздумал прогуляться. Забыв, что в этом своеобразном городе место улиц заменяют каналы, и выходы из домов прямо опускаются в воду, Григорьев отворил наружную дверь, шагнул, не осматриваясь, вперед и попал на неожиданное купанье. К счастью, ему удалось схватиться за сваю, к которой у подъездов привязывают гoндолы, и прибежавшие на крик люди успели вытащить его из канала. «Это было мое первое плаванье по лагуне!» – говорил он.
(Из собрания М. Шевлякова)
Рассказывали, что Аполлон Александрович Григорьев, говоря о комедиях Островского, выпалил, между прочим, такою фразой: «Шекспир настолько великий гений, что может уже стать по плечу русскому человеку!» Указывая на молчавшего Островского, он в другой раз восторженно воскликнул: «Смотрите, смотрите, какое цицероновское молчание!»
(Д. Григорович)
Александр Островский
В о времена существования московского артистического кружка А. Н. Островский был его частым посетителем. Однажды подходит к нему там провинциальный актер из категории посредственностей и здоровается с драматургом, который, будучи всегда приветливым, на почтительный поклон его ответил вопросом:
– В Москву за песнями? Погулять да отдохнуть к нам пожаловали?
– Да. Хочу взглянуть на ваших знаменитостей, – насмешливо проговорил актер, – надо нам, провинциалам, от ваших хваленых гениев позаимствоваться…
– Доброе дело! – спокойно заметил Александр Николаевич. – Но только вряд ли усвоите что-либо. Мудрено от талантов позаимствоваться…
– Ну, уж и мудрено!
– Да вот, кстати, я расскажу вам, какой со мной сегодня случай произошел. Нанял я к кружку извозчика. Попался дрянной. Лошаденка дохлая, еле ноги волочит. Стегал он ее, стегал, ругал, ругал, а она не обращает ни малейшего внимания на его энергичное понуканье и даже, точно нарочно, тише пошла. Я и говорю ему: пора бы твою клячу на живодерню, для извоза она не годится, на хлеб себе с ней не достанешь.
– Это верно, – отвечал извозчик, – подлости в ейном карахтере много. Уж чего я на ней ни перепробовал: и ласку, и кормежку хорошую, и кнутовище здоровое, а ей хоть бы что, ничем не пронять. Сколько разов я ее на бега водил, чтобы, значит, поглядела на рысаков да переняла бы с них проворство, но и это она без всякого внимания оставляет.
Актер, конечно, понял намек и поспешил скрыться.
Пришел к Островскому знакомый и, не застав его дома, вошел в квартиру и стал дожидаться его возвращения. Слуга Александра Николаевича сказал ему, что барин обещался скоро приехать. Минут через пятнадцать действительно вернулся домой драматург и, войдя в переднюю, спрашивает лакея:
– Никто не был?
– Какой-то господин вас дожидается…
– Кто такой?
– Не могу знать… Неизвестный!
– Чего ты врешь! «Неизвестный» только один и есть в опере Верстовского «Аскольдова могила», но он до меня никаких дел не имеет.
– Повадился ко мне ходить какой-то молодой человек, – рассказывал Александр Николаевич, – и просить моих советов и указаний относительно того, как сделаться драматургом. Ко мне вообще таких молодых людей очень много является в Москве. Я им всегда обыкновенно советую выжидать удобного случая. «Это, – говорю я им, – само свыше налетит, ждите очереди…» Но только этот, про которого я речь веду, был надоедливее всех. Написал он какую-то сумбурную комедию и представил ее мне для оценки. На досуге я просмотрел ее, и оказалась она никуда не годной: ни складу, ни ладу, просто одна глупость. Является он ко мне за советом с робкой, печальной физиономией. Жаль мне вдруг его стало, я и говорю:
– Ну, батюшка, сочинение ваше прочел и ничего не могу сказать вам утешительного. Комедия очень слаба, так что и исправить ее невозможно.
– Как же быть-то? – спрашивает он, уныло опустив голову на грудь.
– Да как быть? – отвечаю. – Если не побрезгуете моим добрым советом, то вот он: оставьте все это и займитесь чем-нибудь другим.
– Да чем же-с? Я, ей-богу, не знаю…
– Женитесь, что ли, – говорю ему, шутя, – это все-таки лучше.
Ушел. Месяца через два является опять.
– Что вы? – спрашиваю.
– Я, – говорит, – исполнил ваше приказание.
– Что такое? Объяснитесь толком, я вас не понимаю…
– Вы мне велели жениться – я женился.
Я просто рот разинул от удивления. Глупость моего собеседника превзошла всякие смелые ожидания.
– Ну, что ж, поздравляю, – говорю. – Давай вам Бог счастья…
– И вот еще новая пьеска, только что написал…
– Вот тебе раз! Да ведь я вам советовал-то жениться нарочно, чтобы отвлечь вас от писательства, а вы все-таки продолжаете стремиться к литературе.
– А я-с думал, что вы нарочно заставляете меня жениться, чтобы у меня пьесы лучше выходили.
– Ну, уж коли так рассудили, то делайте, что знаете, а мне теперь ваших произведений читать некогда. Извините.
Только таким образом я и отделался от этого непризнанного собрата по оружию, – закончил свой рассказ Александр Николаевич.
(А. Нильский)
Когда-то давно на сцене Большого театра в Москве произошел за кулисами крупный скандал: какая-то служившая при гардеробной француженка-портниха за что-то разобиделась на одного из администраторов и во время энергичного с ним объяснения забылась до того, что нанесла ему оскорбление действием. Конечно, она была уволена, делу не дали огласки, но на всех дверях в обоих казенных театрах немедленно вывесили объявление: «На сцену вход посторонним лицам строго воспрещается».
Вскоре после этого Островский приезжает в Малый театр с кем-то из артистов на считку своей новой пьесы. Входит с актерского подъезда и наталкивается на это объявление. Перечитав его два раза, он удивленно спрашивает своего спутника:
– Это что же такое? Никогда прежде ничего подобного не бывало? Почему это?
– Это вызвано скандалом, случившимся в Большом театре. Вы ведь знаете, что там наделала строптивая портниха?
– Как не знать, знаю, очень хорошо знаю… Но только, по-моему, это не резонно, подобное объявление ни к селу, ни к городу. Ведь бьют-то своих, за что же посторонних-то не пускать?
По инициативе А. Н. Островского в московском Малом театре были учреждены ежегодные пробные спектакли во время съезда провинциальных актеров Великим постом. Островский, будучи управляющим московскими театрами, любезно допускал всех до этих так называемых закрытых дебютов, которыми часто пользовались и ученики всяких драматических курсов.
Как-то Александр Николаевич говорит артисту А. А. Нильскому, случайно гостившему в Москве:
– В театре у нас на дебютах не были?
– Нет. А любопытно разве?
– Очень. У всех такие довольные, счастливые физиономии…
– А сами вы эти спектакли посещаете?
– Теперь нет.
– Почему?
– Надоело.
– Чем же?
– Безобразие…
– А будет ли кто-нибудь из них принят?
– Нет.
– Так зачем же допускаете их до дебютов?
– Из сострадания к человечеству…
(Из собрания М. Шевлякова)
Александр Нильский
Однажды Нильского пригласил играть некий провинциальный антрепренер, как все рассказывали, начавший свою деятельность буфетчиком. Сидя вместе со своим импресарио в номере гостиницы, Нильский стал просматривать проект контракта.
– Что это такое в конце написано? – спросил Нильский антрепренера. – Я не могу разобрать…
– В конце? В конце, как всегда… неустойки…
Нильский вспылил.
– Вот как! В конце у вас неустойки? Ну да, это, видно, в обычае у тех господ, которые начали… у стойки.
Александр Александрович контракта не подписал.
(Из собрания М. Шевлякова)
Раз содержатель кофейной Печкина ужинал с актером Максиным, и у них зашел литературный спор о «Горе от ума», т. е. был ли в связи Молчалин с Софьей или нет. Трактирщик утверждал, что связь существовала.
– Нет, – возражает Максин.
– Как нет? Да что он делает у ней в спальне-то до утра?
– На флейте играет, – отвечает артист-идеалист.
– Да, играет…
В эту минуту входят в залу Островский и Садовский. Кому уж лучше решить литературный спор, как не первому драматургу, и трактирщик огорошивает только что вошедшего писателя, не знавшего, о чем велась беседа, словами:
– Александр Николаевич, живет Молчалин с Софьей или нет?