– Господа, – ответил, подумав, Островский, – допустим, что был грех… Но вспомните, ведь Софья – благородная девушка, дочь управляющего казенным местом, а ведь это генерал… Право, лучше помолчать, чем распространять эти слухи.
Встает со слезами на глазах (при литературном споре много было выпито и коньяку) Максин, протягивает Островскому руку и, пожимая его руку, с чувством говорит:
– Благодарю, Александр Николаевич, благодарю!
(А. Стахович)
Пров Садовский
Интересно знакомство Прова Михайловича Садовского с трагиком Ольриджем, который гастролировал в России в пятидесятых годах с громадным успехом.
Это было в Москве.
Ольридж бывал в русском театре и восторгался художественной игрой Садовского. В свою очередь и Пров Михайлович смотрел на английского трагика с благоговением.
В «Артистическом кружке» их познакомили. Садовский приказал подать вина. К ним подсел было и переводчик, но Пров Михайлович его прогнал.
– Ты, немец, проваливай, – сказал он ему: – Мы и без тебя в лучшем виде друг друга поймем.
И поняли!
Садовский ни слова не знал по-английски, Ольридж столько же по-русски. Однако они просидели вместе часа три и остались друг другом очень довольны, хотя в продолжение всего этого времени не проронили ни одного звука.
Они пристально уставились друг на друга. Садовский глубоко вздохнет и качнет головой, как бы умиляясь своим талантливым собутыльником, то же проделает и Ольридж. Потом Ольридж возьмет руку Садовского и крепко пожмет ее, Садовский тотчас же отплачивает тем же. Улыбнется один – улыбается другой. И опять глубокий вздох, рукопожатие и улыбки. Так все время и прошло в этих наружных знаках благоволения и уважения друг к другу.
Требование вина для поддержки этой красноречивой беседы совершалось ими поочередно и тоже мимикой. Указывая лакею на опорожненную бутылку, Садовский или Ольридж как-то особенно многозначительно подмигнет, и на ее месте появляется другая.
Наконец, созерцательное их положение кончилось, они встали, троекратно облобызались и разошлись.
Кто-то из знакомых останавливает Прова Михайловича у выхода и спрашивает:
– Ну, как вам нравится Ольридж? о чем вы долго так говорили с ним?
– Человек он хороший, доброй души, но многословия не любит… Это мне нравится!
Эта сцена как нельзя лучше характеризует артистов, артистов не по званию, а по призванию.
(Из собрания М. Шевлякова)
Н. Ф. Павлов
При Павлове (Николае Филипповиче) говорили об общественных делах и о том, что не должно разглашать их недостатки и погрешности. «Сору из избы выносить не должно», – кто-то заметил. «Хороша же будет изба, – возразил Павлов, – если никогда из нее сору не выносить».
(П. Вяземский)
В шестидесятых годах, во время одного из студенческих волнений в Московском университете, студенты целою толпою двинулись на Тверскую площадь предъявлять свои жалобы генерал-губернатору П. А. Тучкову. Их провожало множество народа, запрудившего и улицу и площадь. По улице ехал известный писатель Н. Ф. Павлов в открытой пролетке, держа в руках свою великолепную палку с огромным набалдашником, по обыкновению важный и чопорно прибранный. Ехать дальше сделалось невозможно за многолюдством. Подходит к Павлову какая-то старушка. «Кого это, батюшка, хоронят?» – «Науку, матушка, науку», – отвечает Павлов, кивая величавою головою. «Царство ей небесное!» – умильно говорит старушка и осеняет себя крестным знамением.
(РА, 1886. Вып. XI)
Николай Некрасов
У Некрасова всегда были охотничьи собаки, и Василий (лакей Некрасова) самым аккуратным образом сам их проваживал и кормил. Собака Оскар прослужила несколько лет Некрасову и была уже стара.
Василий однажды при мне позвал Оскара, покоившегося на турецком диване, и сказал:
– Ну, капиталист, иди гулять!
Я спросила, отчего он Оскара называет капиталистом.
– Николай Алексеевич хочет на его имя положить в банк деньги, – ответил Василий.
Я улыбнулась.
– Вы думаете, не положит? Еще вчера опять Оскару говорил, что положит ему капитал.
Василия трудно было убедить, что Некрасов шутил.
(А. Панаева)
<…> Некрасов часто выдавал сотрудникам деньги без счета, которые и не попадали в кассовую книгу. Множество раз я был тому свидетелем. Бывало, придут к нему утром за деньгами и ждут, пока Некрасов не встанет.
– Вам, верно, деньжонок нужно, господа? – спросит Некрасов.
– Да нужно бы, Николай Алексеевич.
– Ну, пожалуйте!
Позовет тогда в кабинет, отворит крышку стола, на котором лежат, кучками, груды сторублевых, измятых бумажек, вытасканных из карманов по возвращении из клуба накануне, схватит оттуда столько, сколько может схватить ладонь, даст тому, другому и расписки не возьмет, да и сам не знает, сколько роздал. Конечно, это бывало тогда, когда, накануне, он выиграет хорошенький кушик. Редко случалось, чтобы он ответил «Подождите» – и уходил бы за тем в задние комнаты.
(РС, 1901. № 9)
Когда Некрасов поехал в Рим, Герцен сказал про него:
«Что ему там делать? В Италии он все равно, что щука в опере».
(Д. Григорович)
Я никогда не видела Салтыкова (Щедрина) спокойным, он всегда был раздражен на что-нибудь или на кого-нибудь.
Поразителен был контраст, когда Салтыков сидел за обедом вместе с Островским, который изображал само спокойствие, а Салтыков кипятился от нервного раздражения.
В 1863 году Салтыков приехал на короткое время в Петербург с места своей службы и почти каждый день приходил обедать к нам. К удивлению моему, он был не так сильно раздражен на все и на всех; но это настроение в нем скоро прошло, и он говорил, что надо скорей уехать из Петербурга, иначе он без штанов останется.
– Такая куча денег выходит, а удовольствия никакого нет.
– Ну, все-таки в Петербурге больше разнообразия, – сказал Некрасов.
– Хорошее разнообразие! Куда ни пойдешь – видишь одни морды, на которые так и хочется харкнуть! Тупоумие, прилизанная мелочная подлость и раздраженная бычачья свирепость. Я даже обрадовался вчера, ужиная у Бореля, такое каторжное рыло сидело против меня, но все-таки видно, что мозги у него работают хотя на то, чтобы прирезать кого-нибудь и обокрасть.
– Разве не те же лица вы видите и в провинции? – возразил Некрасов.
– Нет, там жизнь превращает людей в вяленых судаков! – отвечал Салтыков.
(А. Панаева)
Некто, очень светский, был по службе своей близок к министру далеко не светскому. Вследствие положения своего обязан он был являться иногда на обеды и вечеринки его. «Что же он там делает?» – спрашивают Ф. И. Тютчева. «Ведет себя очень прилично, – отвечает он, – как маркиз-помещик в старых французских оперетках, когда случается попасть ему на деревенский праздник: он ко всем благоприветлив, каждому скажет любезное, ласковое слово, а там, при первом удобном случае, сделает пируэт и исчезает».
(П. Вяземский)
По поводу сановников, близких императору Николаю I, оставшихся у власти и при Александре II, Ф. И. Тютчев сказал однажды, что они напоминают ему «Волосы и ногти, которые продолжают расти на теле умерших еще некоторое время после их погребения в могиле».
По поводу политического адреса Московской городской думы (1869) он пишет: «Всякие попытки к политическим выступлениям в России равносильны стараниям высекать огонь из куска мыла…»
Во время предсмертной болезни Тютчева император Александр II, до тех пор никогда не бывавший у Тютчевых, пожелал навестить поэта. Когда об этом сказали Тютчеву, он заметил, что это приводит его в большое смущение, так как будет крайне неделикатно, если он не умрет на другой же день после царского посещения.
(«Тютчевиана»)
На окраинах империи
Один из чиновников особых поручений сибирского генерал-губернатора Николая Николаевича Муравьева-Амурского, узнав о злоупотреблениях нерчинского почтмейстера, доложил о том своему начальнику.
– Что же мне делать с ним? – отвечал Муравьев. – Вы знаете, что почтовое ведомство у нас status in statu. Я не имею никакой власти остановить какое-либо зло, делаемое почтовым чиновником в его конторе. Мало того, я сам делаю в Иркутск визиты губернскому почтмейстеру собственно для того, чтобы он моих писем не перечитывал и не задерживал.
(«Исторические рассказы…»)
Генерал С. М. Духовской, получивший назначение в Туркестан из Приамурья, имел о новом крае самое смутное представление. Ехал он первый раз по всем областям с большой свитой.
Представлялись везде ему почетные старики-аксакалы, называемые так по своим белым бородам; «Ак» – белый, «сакал» – борода; в подстрочном переводе будет – «белобородые». Затем во многих местах на станциях железной дороги видел он сложенные оригинальные по виду серые дрова – саксаул.
Интересуясь всем, спрашивал он: как все называется. И стал твердить, стараясь запомнить: аксакал – белобородый, саксаул – дрова. Потом, вероятно, все это у него в памяти перепуталось; приезжает он в один кишлак, видит – собрались старики; вздумалось ему тогда удивить их знанием туземного слова, подошел он к ним с приветливостью и говорит: «Здравствуйте, саксаулы».
А немного времени спустя, в разговоре с кем-то из свиты, жена его стала просить ей напомнить, как зовутся дрова, и он совершенно серьезно ей заметил: «Как тебе не стыдно забывать слова, которые повторяли десяток раз; ну, разумеется, их зовут – аксакалами…»
(Д. Логофет)
Комендант Сырдарьинского форта № 1 М. П. Юний известен каждому, кто знаком с геройской обороной Севастополя. Он с горстью подобных ему храбрецов защищался на Малаховом кургане добрых два часа после занятия его французами.