– Всего только две, – отвечал храбрый воин. – Не знаю, право, за что турки так беспощадно преследуют моих лошадей: кажется, они им ничего худого не сделали…
Зная хорошо натуру русского человека, Скобелев понимал, что усталому солдату после боя горячая пища будет лучшею наградою за понесенные труды и лишения. И вот за своими полками он постоянно возил ротные котлы. Нельзя прочий обоз брать, но чтобы котлы были взяты.
Под Ловчей в последнюю Русско-турецкую войну при штурме турецких позиций, когда утомленные солдаты остановились, говоря ему: «Моченьки нету от усталости, ваше превосходительство!», Скобелев кричал им:
– Благодетели! Каша будет, вечером кашей накормлю. Возьмите еще турецкую батарею!
И солдаты, смеясь от души, напрягали последние силы и брали неприятельское укрепление.
В ахалтекинскую экспедицию (1880 и 1881 гг.) знаменитого Скобелева в его команде был батарейный командир, полковник Вержбицкий. Он из студентов Виленского университета, сослан на Кавказ; начиная с рядового, прошел всю воинскую иерархию; князь Барятинский обратил на него внимание как на способного и честного человека. Скобелев поручил ему труднейший пост – начальника передового отряда в Бами; за отличия исходатайствовал ему Георгия 4-й и 3-й степеней и чин генерала.
Замечательно предчувствие или предсказание его смерти: в Красноводске за обедом Скобелев сказал, что женатые далеко не военные люди, они честные граждане, и после каждого дела их тянет к семье. При этом Вержбицкий встал и сказал:
– Я холост, а потому я готов и в огонь, и в воду, и даже на тот свет пойду вместе с Михаилом Дмитриевичем.
Адъютант Скобелева, Баранок, сейчас вынул записную книжку и предложил Вержбицкому записать свои слова, что тот и сделал.
Странное совпадение этих слов оправдалось совершенно: 25 июня 1882 года Вержбицкий ночью умер скоропостижно в Тифлисе в гостинице, а Скобелев в тот же час умер в Москве и тоже в гостинице.
(Из собрания М. Шевлякова)
Перед 1 марта 1881 года, недели за две, государь император Александр Николаевич стал замечать каждое утро убитых голубей на своем окне в Зимнем дворце. Оказалось, что огромная хищная птица, одни говорят – коршун, другие – орел, поместилась на крыше дворца, и все усилия ее убить оказались тщетными в течение нескольких дней.
Это обстоятельство встревожило государя, и он выразил, что это дурное предзнаменование.
Наконец был поставлен капкан, и птица попала в него ногой, но имела силу улететь, таща его с собой, и упала на Дворцовую площадь, где была взята. Это оказался коршун небывалых размеров.
(Из собрания М. Шевлякова)
Царствование Александра III
Характерной чертой императора Александра III было чувство законности. Однажды он проходил по парадным залам Гатчинского дворца и, взглянув в окно, в которое видна была станция Балтийской железной дороги, сказал сопровождавшему его лицу: «Сколько лет живу в Гатчине, а в первый раз вижу, что станция – между дворцом и военным полем и отчасти закрывает его».
Случилось так, что через несколько дней государь опять проходил по тем же залам и также с кем-то из лиц свиты. Взглянув в окно, царь протер глаза и спросил своего спутника:
– Послушайте, со мной творится что-то странное – я не вижу станции.
На это спутник ответил, что станцию на днях перенесли в сторону так, чтобы она не закрывала военного поля. Государь удивился:
– Да зачем же это сделали?!
– Ваше величество, я слышал, что вы изволили повелеть перенести станцию, так как она закрывала вид на военное поле.
Государь с неудовольствием сказал:
– Что ни скажешь, из всего сделают Высочайшее повеление.
Известен случай, когда в каком-то волостном правлении хулиганистый мужик наплевал на портрет царя. Дела «Об оскорблении Величества» разбирались в окружных судах, и приговор обязательно доводился до сведения государя. Так было и в данном случае. Мужика-оскорбителя приговорили к шести месяцам тюрьмы и довели об этом до сведения императора. Александр III гомерически расхохотался, а когда он хохотал, то это было слышно на весь дворец.
– Как! – кричал государь. – Он наплевал на мой портрет, и я же за это буду еще кормить его шесть месяцев? Вы с ума сошли, господа. Пошлите его куда подальше и скажите, что и я, в свою очередь, плевать на него хотел. И делу конец. Вот еще невидаль!
Арестовали по какому-то политическому делу писательницу Цебрикову и сообщили об этом государю. И государь на бумаге изволил начертать следующую резолюцию:
– Отпустите старую дуру!
Весь Петербург, включая и ультрареволюционный, хохотал до слез. Карьера г-жи Цебриковой была на корню уничтожена, с горя Цебрикова уехала в Ставрополь и года два не могла прийти в себя от «Оскорбления», вызывая улыбки у всех, кто знал эту историю.
(Из собрания И. Преображенского)
П. А. Грессер
В канцелярию петербургского градоначальника Петра Аполлоновича Грессера явился какой-то захудалый актер, где-то за городом ставивший спектакли, и просил подписать ему афишу.
– Для этого требуется цензурованный экземпляр пьесы, которая значится на афише, – заметили ему в канцелярии.
– Пустяки! Пьеса эта уж много раз игралась…
– И все-таки без представления цензурованного экземпляра ваша афиша подписана не будет.
– Я пойду к самому градоначальнику!
– Он вас пошлет сюда.
– Увидим.
Актер вышел на лестницу, закурил папиросу и поднялся во второй этаж, в приемную генерала. Входит он туда как раз в тот момент, когда градоначальник начал обходить просителей.
Увидев бесцеремонного посетителя с папиросой в зубах, Грессер моментально подошел к нему и, смерив его своим строгим взглядом с головы до ног, спрашивает:
– Вы ко мне?
– К вам, – спокойно отвечает актер.
– И с папироской?
– И с папироской!
– У меня не курят! – крикнул, наконец, градоначальник, заметно волнуясь.
– Это, может быть, потому, что вы имели дело все больше с некурящими!
Грессер едва удержался от улыбки, но, однако, актера увели в канцелярию, и уже после приема Грессер приказал спросить, что ему нужно, и подписал ему афишу.
Однажды П. А. Грессер сказал приставу, которого вызвал к себе для внушений.
– Я хочу добиться того, чтобы не публика существовала для полиции, а полиция для публики. Только после этого возможен будет порядок и обеспеченность строя жизни каждого обывателя. Наша предупредительность и любезность разовьет в публике к нам уважение, и мы будем авторитетны. В противном же случае за нами останется одна физическая сила, способная возмущать и, следовательно, подрывать уважение…
Эти фразы заслуживают серьезного внимания, так как они являются плодом долголетней практики одного из популярнейших градоначальников Петербурга.
(Из собрания М. Шевлякова)
Иван Тургенев
В терпимости и снисхождении Тургенев доходил иногда до самоунижения, возбуждавшего справедливую досаду его искренних друзей.
Одно время он был увлечен Писемским. Писемский, при всем его уме и таланте, олицетворял тип провинциального жуира и не мог похвастать утонченностью воспитания; подчас он был нестерпимо груб и циничен, не стеснялся плевать – не по-американски, в сторону, а по русскому обычаю – куда ни попало; не стеснялся разваливаться на чужом диване с грязными сапогами, – словом, ни с какой стороны не должен был нравиться Тургеневу, человеку воспитанному и деликатному. Но его прельстила оригинальность Писемского. Когда Иван Сергеевич увлекался, на него находило точно затмение, и он терял чувство меры.
Раз был он с Писемским где-то на вечере. К концу ужина Писемский, имевший слабость к горячительным напиткам, впал с состояние, близкое к невменяемости. Тургенев взялся проводить его до дому. Когда они вышли на улицу, дождь лил ливмя. Дорогой Писемский, которого Тургенев поддерживал под руку, потерял калошу; Тургенев вытащил ее из грязи и не выпускал ее из рук, пока не довел Писемского до его квартиры и не сдал его прислуге вместе с калошей.
(Д. Григорович)
Писемский, как известно, отличался бесцеремонностью в своих манерах и разговорах.
Тургенев более всех возмущался этими качествами Писемского. После вечера в одном светском салончике, где Писемский читал свой роман, Тургенев <…> в отчаянии говорил:
– Нет, господа, я более ни за какие блага в мире не буду присутствовать при чтении Писемского, кроме как в нашем кружке. Это из рук вон, до чего он неприличен! Я готов был сквозь землю провалиться от стыда. Вообразите, явился читать свой роман, страдая расстройством желудка, по обыкновению рыгал поминутно, выскакивал из комнаты и, возвращаясь, оправлял свой туалет – при дамах! Наконец, к довершению всего, потребовал себе рюмку водки, каково? Судите, господа, мое положение! – плачевным голосом произнес Тургенев. – И какая бестактность, валяет себе главу за главой, все утомились, зевают, а он читает да читает. Хозяйку дома довел до мигреня… Боже мой, уродятся же на свете такие оболтусы. Мне, право, стыдно теперь показаться в этот дом. И какая у Писемского убийственная страсть всюду навязываться читать свои произведения? Нет!.. Я теперь проучен, не покажусь нигде в обществе, если узнаю, что там находится Писемский.
Что касается Писемского, то он остался доволен своим чтением и рассказывал, что произвел фурор.
(А. Панаева)
Двадцать девятого июля (1881 года) вечером вдруг послышался звон почтового колокольчика, затем топот лошадей, стук щебня и – кто-то подъехал к террасе.
Тургенев никого не ждал и очень обрадовался, когда вошла в гостиную одна ему знакомая девушка, Л-ая. Проездом в деревню к брату она заехала на один день в Спасское, чтоб повидаться с Иваном Сергеевичем, с которым была в переписке и которого очень любила.