овской и Рэймондовской – возник раскол, впервые проявившийся публично. Работая над своей статьей, я пытался добиться от членов семьи Артура, чтобы они высказали свое мнение о деятельности Purdue, компании, которую Артур купил для своих братьев. Но они не желали говорить под запись ничего такого, в чем можно было бы уловить хоть малейшую критику в адрес бизнес-решений других ветвей семьи.
Но после этой новой волны публичности положение изменилось. Элизабет Саклер, которая постоянно спонсировала названный в ее честь Центр феминистского искусства в Бруклинском музее и вела канал в Twitter, полный назойливых восклицаний о вероломстве Дональда Трампа и ее преданности движению BLM, выступила с запоздалым заявлением, в котором дистанцировалась от своих двоюродных братьев и сестер. В интервью веб-сайту «Хайпераллерджик» она сказала, что роль Purdue в опиоидном кризисе для нее «морально ненавистна»[1903]. Ее отец умер в 1987 году, указала она, задолго до создания ОксиКонтина, и вскоре после этого они с сестрами и братом договорились продать свою треть акций Purdue дядьям. Так что никто из наследников Артура не получал прибылей от ОксиКонтина, утверждала она.
Джиллиан Саклер, вдова Артура, была еще жива, она жила в занимавшей целый этаж квартире в неоклассическом доме на Парк-авеню, в окружении картин и скульптур. Она тоже заговорила на больную тему впервые, сказав, что Артур «не одобрил бы[1904] широкие продажи ОксиКонтина». На наследниках братьев Артура «лежит моральный долг – помочь исправить положение и покаяться за сделанные ошибки», считала она. И Элизабет, и Джиллиан в один голос утверждали, что Артура совершенно не в чем упрекнуть. Он «был чудесным человеком, который сделал очень много добрых дел, и я горжусь им», заявила Джиллиан. И напоследок с апломбом, вполне уместным для вдовы Артура М. Саклера, она передала репортерам объемную биографию[1905] с названиями своих разнообразных должностей в советах директоров и фондов, в которые она вносила пожертвования.
Это был интересный вопрос – справедливо ли пятнать репутацию потомков Артура Саклера противоречиями вокруг ОксиКонтина. С одной стороны, невозможно было спорить с тем, что Артур действительно умер до запуска этого препарата и ближе к концу своей жизни практически не общался с братьями. С другой стороны, именно Артур создал мир, в котором ОксиКонтин смог сделать то, что он сделал. Именно Артур придумал медицинскую рекламу и маркетинг, кооптацию с FDA, смешение медицины и коммерции. В его биографии, если внимательно присмотреться, можно было бы найти множество предвестников ОксиКонтиновой саги. Наследники Артура угодили в тонкие силки собственного изготовления. При его жизни (и в еще большей степени после его смерти) Джиллиан и Элизабет служили стражами его наследия, наводя лоск на память об этом человеке и бесконечно перечисляя (и часто преувеличивая) его свершения. Сам Артур при жизни считал, что бо́льшая часть заслуг в достижениях братьев принадлежит ему, и еще долгие годы после его смерти та же мысль звучала в словах его обожателей. «Саклер основал династию»[1906], – гласила агиографическая биография, опубликованная на деньги фонда Джиллиан Саклер, поясняя, что он открыл своим братьям дорогу в бизнес и бо́льшей частью успеха Purdue обязана ему. Описание жизни Артура на Sackler.org, веб-сайте, созданном Джиллиан, рассказывает, как он «стал основоположником медицинской рекламы[1907], основанной на фактах», затем «приобрел фармацевтическую компанию Purdue Frederick и стал основателем всех остальных семейных предприятий».
В январе 2018 года Нэн Голдин опубликовала в журнале «Артфорум» новые работы. В их число вошла серия фотографий того периода, когда она жила в Берлине. Нэн вела летопись своей зависимости, фотографируя пузырьки с таблетками и рецепты, обыденную атрибутику собственной наркомании, и саму себя в те моменты, когда была «под кайфом». Эти фотографии она сопоставляла с новыми, сделанными ею в арт-галереях в разных странах мира снимками вывесок, указателей и табличек, на которых была четко видна фамилия «Саклер». «Я пережила опиоидный кризис[1908], – писала Голдин в сопроводительном эссе к этой подборке, тон которого напоминал ее собственный ранний активизм времен кризиса СПИДа. – Я не могу стоять в стороне и смотреть, как исчезает очередное поколение». Вместо молчания Нэн выбрала призыв «к оружию». «Саклеры сделали свое состояние на продвижении зависимости, – объявила она. – Они отмывали свои кровавые деньги в музейных залах и университетах всего мира». Пора, писала она, «призвать их к ответу».
Своего рода общественная кампания, которую собиралась запустить Голдин, поставила Элизабет Саклер в трудное положение. Она позиционировала себя не только как прогрессистку и покровительницу искусств, но и как активистку. «Меня восхищает мужество Нэн Голдин[1909], с которым она говорит о своей личной истории и решимости действовать, – писала Элизабет в письме к редакции журнала «Артфорум». – Я солидарна с художниками и мыслителями, чьи труды и голоса должны быть услышаны».
Но Голдин, у которой с детства вызывали аллергию лицемерные истории, придумываемые семьями для самооправдания, на эти слова не купилась. Пусть Артур и умер до появления ОксиКонтина, возражала она, именно «он был архитектором[1910] той модели рекламы, которая так эффективно применялась для того, чтобы «толкать» потребителю этот наркотик». К тому же Артур делал деньги на транквилизаторах! По мнению Нэн, морализаторское возмущение «Валиумных Саклеров» поведением их «ОксиКонтиновых» кузенов было несколько самонадеянным. «Братья заработали миллиарды на трупах сотен тысяч, – говорила Голдин. – Весь Саклеровский клан – это зло».
Эта новая тематика в прессе привела Саклеров в ярость. Особенное бешенство вызвала у них одна заметка в «Нью-Йоркере». Ее автор указывал, что Purdue, «столкнувшись с сокращением рынка и нарастанием позора», не отказалась от поиска новых потребителей, и «в августе 2015 года, невзирая на возражения критиков, компания получила одобрение FDA и разрешение рекламировать ОксиКонтин как препарат для детей – подумать только! – с одиннадцати лет».
Это была чистая правда. Purdue получила от FDA разрешение продавать ОксиКонтин несовершеннолетним, несмотря на долгую историю передозировок и смертей детей от этого препарата. Но в ответ на обвинения Саклеры возражали, что Purdue вовсе не стремилась получить это разрешение. Напротив, компания просто подчинялась правилам FDA, которые требовали, чтобы она провела клинические испытания с целью выяснить, можно ли назначать препарат для лечения детей. В раздраженном письме редакции «Нью-Йоркера»[1911] поверенный той ветви семьи, родоначальником которой был Рэймонд Саклер, Том Клэр, заверил, что Purdue провела эти испытания не «добровольно», а «только для того, чтобы выполнить распоряжение FDA» (выделение жирным шрифтом сделано самим Клэром). Более того, подчеркнул он, компания пообещала по собственной инициативе, что не станет активно рекламировать этот препарат для детей.
Можно понять, почему семья столь чувствительно воспринимала подобные выводы. Но оставим в стороне тот факт, что Purdue на этой стадии претендовала на что-то вроде знака отличия за то, что не стала открыто рекламировать опиоиды для лечения детей. То, что процесс получения одобрения был начат исключительно для того, чтобы соблюсти правила FDA, было попросту неправдой. На самом деле в собственных внутренних документах Purdue немало примеров, когда официальные лица компании называли «показания к педиатрическому применению» как цель, к которой они активно стремились. В январе 2011 года, когда Крэйг Ландау наметил свои «задачи и цели»[1912] в роли главного врача компании на текущий год, одним из пунктов этого списка было получение одобрения FDA на продажу ОксиКонтина для лечения детей.
Истинная причина, по которой Саклеры разгневались на пассаж о показаниях к педиатрическому применению, была сложнее. По словам людей, которые работали в то время в Purdue, компания хотела получить одобрение педиатрического применения не один год. Но причина заключалась не в требованиях FDA и не в том, что Саклеры думали, будто существует огромный новый «детский» рынок болеутоляющих. Скорее всего, причина была иной: обеспечение одобрения FDA для педиатрического применения было еще одним хитрым способом продлить патент на препарат. Приняв закон о лучших фармацевтических препаратах для детей (BPCA) и закон о равенстве педиатрических исследований (PREA), Конгресс США наделил FDA правом предлагать определенные стимулы фармацевтическим компаниям, если они возьмут на себя проведение клинических испытаний, чтобы проверить, как их препараты действуют на детей. В тот момент ОксиКонтин был защищен патентной эксклюзивностью уже двадцать лет – намного дольше, чем большинство фармацевтических средств. Это была заслуга дьявольски умных поверенных Purdue. Теперь же, если бы удалось обеспечить одобрение показаний к педиатрическому применению, это потенциально дало бы компании право на дополнительные шесть месяцев эксклюзивности. Саклеры утверждали, что проводить клинические испытания их обязывает закон, но тут дело было скорее не в обязанности, а в стимуле. Один бывший администратор указывал, что в 2011 году шесть дополнительных месяцев эксклюзивности могли «означать больше миллиарда долларов» прибыли. А раз так, продолжал он, было решено, что дело «сто́ит негативных отзывов». Еще в 2009 году на презентации годового бюджета