[1985]. Это решение было принято после того, как некоторые прежние получатели премии («она не пожелала открыть, кто именно») выразили дискомфорт оттого, что их связывают с фамилией Саклеров, и спрашивали, можно ли им в своих резюме назвать эту премию как-то иначе.
«Очевидно, это станет дополнительным давлением на другие советы директоров, чтобы те избрали похожий курс, – предупреждал Джонатан, добавляя: – Мы должны быть готовы[1986]». Один из музеев, Галерея Южного Лондона[1987], уже отрекся от семьи, тихо вернув очередное пожертвование. Лауреат «Оскара», актер Марк Райланс[1988], который прежде служил арт-директором театра «Глобус» в Лондоне, публично призвал театр отказаться от любых дальнейших пожертвований из рук Саклеров. Джонатан опасался, как он проинформировал юристов компании, «эффекта домино»[1989].
Семья стала еженедельно, в 8 утра по вторникам, созывать удаленное совещание для обсуждения кризиса с постоянно расширявшейся свитой адвокатов и консультантов по связям с общественностью. Казалось, у каждого члена семьи были свои собственные представители, и число участников продолжало расти. К примеру, Мортимер на званом вечере сводил с кем-нибудь знакомство, и этот человек рекомендовал ему нового консультанта; вскоре этот консультант появлялся на совещании. «И вдруг у вас уже шесть разных пиар-фирм, которые звякают кассовым аппаратом и говорят: «За 50 000 долларов в месяц я сделаю все, что пожелаете», – рассказывал один человек, консультировавший семью в этот период. Джонатан Саклер лично сочинял объявления, которые компания публиковала для самозащиты.
«Проблема была в том, что семья никогда не хотела признавать вину», – вспоминал один из консультантов Саклеров. В какой-то момент Мария Бартон, генеральный консультант Purdue, сказала им: «Если семья не начнет высказываться, то, что бы ни делала компания, все будет поглощено молчанием семьи». Некоторым Саклерам казалось, что настало время выступить с каким-то общим заявлением, но никак не удавалось прийти к общему мнению насчет того, что должно быть в нем сказано. Когда произошла утечка расшифровки показаний Ричарда Саклера в Кентукки, за сохранение которых в тайне так билась семья, на веб-сайт STAT[1990], в прессе поднялась волна статей о бессердечных комментариях Ричарда в адрес людей, которые стали зависимыми от ОксиКонтина. Мортимер и его жена Жаклин стыдились этих откровений[1991] и пришли в ужас оттого, что они стали общеизвестными. Они хотели, чтобы Ричард вслух выразил сожаления о своих заявлениях.
Мать Ричарда, Беверли, вышла из совета в 2017 году, когда ей исполнилось девяносто три года, примерно в то время, когда были опубликованы статьи в «Эсквайре» и «Нью-Йоркере». Она никогда не была особенно активной участницей бизнеса, даже пока состояла в совете. Когда один журналист позвонил Беверли, жившей в Коннектикуте, чтобы расспросить об осадивших Purdue противоречиях, она ответила: «Я не знаю, что могу сказать[1992] о компании, кроме того, что она всегда очень старалась никому не навредить». Из-за усиления внимания общества и остальные Саклеры один за другим выходили из совета[1993]. Первым стал Ричард. Затем Дэвид. Потом Тереза. И наконец, Айлин, Джонатан, Кэти и Мортимер.
Нэн Голдин стала проводить собственные еженедельные совещания. Группа ее единомышленников PAIN встречалась по средам вечером в квартире Нэн. Это была сплоченная и разнообразная коалиция, состоявшая из художников, активистов, давних друзей Голдин, людей, выздоравливавших от зависимости, и людей, потерявших близких в результате эпидемии. На этих встречах царила свободная, чуть хаотичная атмосфера, в которой явственно ощущалось, что группа планирует ряд еще более амбициозных демонстраций. Точно подпольная боевая ячейка, члены группы общались между собой через телефонные приложения с шифрованием каналов и планировали свои «акции» в обстановке строгой секретности. Они составили «хит-лист»[1994] музеев, принимавших финансирование от Саклеров. Голдин ступила на тропу войны.
В апреле 2018 года[1995] она появилась на вашингтонской Эспланаде и вошла в галерею Артура М. Саклера. Сопровождаемая отрядом протестующих, Нэн заняла стратегическую позицию под скульптурой из лакированного дерева под названием «Обезьяны пытаются ухватить луну», которая висела под потолком. Семья Артура продолжала упорно утверждать, что ОксиКонтин не должен пятнать его светлый образ, но Нэн Голдин придерживалась иного мнения. «Артур дело знал – таблетки продавал! – выкрикивала она. – Зависимость равняется прибыли!» Ее сторонники вновь вытащили оранжевые аптечные пузырьки и бросили их в фонтан.
Однажды вечером в феврале 2019 года та же команда протестующих просочилась в музей Гуггенхайма, одним из членов совета которого долгое время был Мортимер Саклер. Они рассредоточились по знаменитой пешеходной дорожке, которая змеится вдоль уровней в центральном зале. Затем участники акции на разных уровнях по сигналу развернули кроваво-красные баннеры с черными буквами:
ПОЗОР САКЛЕРАМ
200 МЕРТВЕЦОВ КАЖДЫЙ ДЕНЬ
УБЕРИТЕ ИХ ФАМИЛИЮ
С самого верхнего уровня музея члены группы швырнули в воздух тысячи маленьких бумажных полосок. Словно кусочки серпантина на параде, бумажки трепетали и кружились, формируя облако. Каждая из них была крохотным «рецептом», и все они вместе должны были вызывать ассоциации с бураном рецептов, который Ричард Саклер призвал во время старта продаж ОксиКонтина.
– Время пришло, Гуггенхайм! – взревела Голдин.
Нэн не была харизматичным прирожденным оратором. Она была стеснительной, нервной, не любила публичных выступлений и даже с мегафоном в руке часто выглядела застенчивой и рассеянной. И была в ее внешности некая призрачность. Какая-то хрупкость. К тому моменту Нэн была трезвенницей уже почти два года. С людьми, которые боролись с зависимостью или потеряли из-за нее близких, ее объединяло глубокое чувство родства. Члены PAIN относились к Голдин с почти родственной любовью, заботились о ней. В группе присутствовало осязаемое ощущение, что ее активизм стал организующим принципом, с помощью которого она управляла собственным выздоровлением.
Самым мощным оружием Голдин-активистки был ее наметанный глаз художника. Кто-то дал знать «Нью-Йорк таймс» о готовящейся акции, и от газеты в Гуггенхайм приехал фотограф, который занял позицию на первом этаже; затем, когда рецепты посыпались внутрь ротонды, он направил камеру к потолку. Это было необыкновенное зрелище: белые клочки бумаги мелькали на фоне белых интерьеров музея, летя мимо ярко-красных протестных баннеров. Голдин и ее друзья-активисты хотели, чтобы это зрелище напоминало настоящую снежную метель, поэтому распечатали восемь тысяч бланков рецептов, чтобы те смогли гарантированно заполнить собой пространство. Фотография вышла в газете вместе со статьей[1996] под заголовком: «Протестующие сделали своей мишенью Гуггенхайм, принимавший деньги от семьи с ОксиКонтиновыми связями».
В следующем месяце музей Гуггенхайма объявил[1997], что после двух десятков лет отношений с Саклерами и подаренных ими 9 миллионов долларов музей больше не будет принимать от этой семьи никаких пожертвований. На той же неделе Национальная портретная галерея в Лондоне[1998] публично признала, что отвергла дар Саклеров на сумму в 1,3 миллиона долларов. Через два дня после Национальной портретной галереи и «Тейт» объявила, что больше не будет «просить или принимать пожертвования от Саклеров»[1999].
Это и был тот самый «эффект домино», которого опасался Джонатан Саклер. Музеи не соглашались «убирать фамилию», как требовала Голдин: «Мы не намерены удалять[2000] упоминания об этой исторической филантропии», заявили представители «Тейт»; «Гуггенхайм» дал знать[2001], что существуют «контрактные» обязательства, которые означают, что Саклеровский центр художественного образования должен продолжать носить эту фамилию. Но беспрецедентный шаг учреждений культуры по дистанцированию от Саклеров явно был сделан под влиянием Голдин. Она, помимо того что превращала каждый протест в своего рода постановочную фотографию, смело пользовалась рычагом собственной значимости как видной фигуры в мире искусства. Еще до того, как Национальная портретная галерея огласила свое решение, Голдин сообщила, что музей обращался к ней с предложением провести ретроспективную выставку. «Я не стану делать эту выставку[2002], – сказала она журналу «Обсервер», – если они возьмут деньги у Саклеров». Когда новость о том, что музей отклонил дар, дошла до Голдин, она почувствовала себя отмщенной. «Я поздравляю их[2003] с этим мужественным поступком», – отметила она.
В следующем месяце на лондонском открытии персональной выставки немецкой художницы Хито Штейерль в галерее «Серпентайн Саклер» автор работ выступила с неожиданной речью. «Я хотела бы поговорить[2004]