. Копия каждого заполненного рецепта должна была подаваться властям штата, что позволяло государственным агентствам составлять базу данных рецептов и мониторить ее на предмет утечки препаратов или других нарушений. Эти программы стартовали за несколько десятилетий до опиоидного кризиса; первая была учреждена в Калифорнии в 1939 году из-за существовавших уже в то время опасений утечки фармацевтических средств на основе опиума. Трипликатные программы были полностью упразднены в 2004 году. Но в то время, когда ОксиКонтин поступил на рынок, эти ограничения еще действовали в пяти штатах: Калифорнии, Айдахо, Иллинойсе, Нью-Йорке и Техасе.
Когда экономисты изучали документы Purdue, они обнаружили множество упоминаний об этих трипликатных программах. Компания квалифицировала их как проблему. Фокус-группы предполагали, что врачи в «трипликатных» штатах избегали выдачи рецептов на опиоиды, потому что считали бумаготворчество тяжкой повинностью и «не хотели давать правительству повод отслеживать их деятельность». Сотрудники компании сообщали, что «врачи в «трипликатных» штатах встречают продукт без энтузиазма». Поэтому во время первоначального запуска ОксиКонтина Purdue решила ограничить свои маркетинговые усилия в этих штатах, сосредоточив ресурсы в других, с более свободными правилами, где компания могла рассчитывать на более высокий возврат на вложения. Вследствие этого сравнительно скромного маркетингового внедрения (и самих «трипликатных» ограничений), как определили ученые, итоговая дистрибуция ОксиКонтина в этих пяти штатах в течение нескольких лет после запуска была примерно на 50 процентов ниже среднего значения.
Это был многообещающий набор данных, из которого можно было сделать надежные эмпирические выводы о воздействии препарата. У этих штатов не было ничего общего с географической точки зрения. В их число входили четыре из числа наиболее населенных штатов, но при этом один из наименее населенных. Экономика у них была разной. Также не было общей нити, которая связывала бы эти пять штатов (и при этом не объединяла их ни с одним из других) и обладала какой-либо объяснительной ценностью – иными словами, ничего помимо «трипликатных» программ и связанного с ними факта намного меньшей доступности ОксиКонтина в первые годы продаж в этих штатах, чем во всех остальных. И как же они переживали опиоидный кризис, если сравнить их опыт с тем, что происходило в остальных частях страны?
До 1996 года в «трипликатных» штатах действительно отмечался более высокий уровень смертей от передозировки, чем в остальных регионах страны. Но коллектив экономистов обнаружил, что вскоре после старта ОксиКонтина это соотношение внезапно сменилось обратным. Эти пять штатов оказались «прикрыты», демонстрируя «уникально низкий» рост смертей от передозировки. Более того, даже после отмены «трипликатных» программ еще в течение нескольких лет «первоначальное сдерживание продвижения и внедрения ОксиКонтина имело долгосрочные последствия для смертности от передозировки в этих штатах». Напротив, штаты, более открытые для ОксиКонтина в первые годы после начала продаж, «ощущали более высокий рост смертей от передозировки почти ежегодно начиная с 1996 года».
Другие исследования уже выявили причинно-следственную связь между изменением формы выпуска ОксиКонтина в 2010 году и ростом злоупотребления героином и фентанилом. Но экономисты обнаружили, что в тех пяти штатах, где в момент появления ОксиКонтина действовали «трипликатные» программы, смертность от героина и фентанила росла с намного меньшей скоростью. Более того, даже в 2019 году, почти через четверть века после первоначального «бурана рецептов», показатели смертности от передозировки всеми опиоидами в «трипликатных» штатах были одними из самых низких в стране. Этот дисбаланс нельзя объяснить никакими иными факторами, например иными мерами контроля наркотических средств или экономическими соображениями, сделали вывод ученые: «Наши результаты показывают, что внедрение и маркетинг ОксиКонтина объясняют существенную долю смертей от передозировки в последние два десятилетия».
Дэвида Саклера страшно злила генеральный прокурор Нью-Йорка, Летиция Джеймс, когда описывала препарат, представленный его отцом Ричардом, как «главный корень» опиоидной эпидемии. «Вы можете приводить этот аргумент[2165], – говорил он, – но вы должны его доказать». Однако действительно было кое-что, очень похожее на доказательство. В своей частной переписке Саклеры жаловались, что их обвиняют в росте передозировок героина и фентанила, тогда как они всего лишь продавали легальный, регулируемый FDA препарат. Вместе с политтехнологами компании они выстраивали стратегии, которые позволили бы сменить тему и переключить фокус внимания на фентанил. Но отдельное исследование[2166], проведенное экономистами из Рэнда и Южнокалифорнийского университета, обнаружило, что изменение формы выпуска в 2010 году, пусть предположительно и снизило злоупотребление ОксиКонтином, зато способствовало «росту общих показателей передозировок». Purdue воспитала поколение людей, зависимых от опиоидов, путем старательной и неустанной культивации спроса на эти препараты. Когда изменилась форма препарата, этот спрос никуда не делся: он просто нашел другой источник поставок. В их научной работе было установлено, что даже бум нелегальной торговли фентанилом, как и героином до него, «был обусловлен соображениями спроса, существовавшего за годы до появления фентанила». Злоупотребление синтетическими опиоидами было диспропорционально высоким в штатах с высоким уровнем злоупотребления ОксиКонтином. Авторы этого исследования также сделали вывод, что и побочные следствия изменения формы выпуска не сошли на нет через пару лет. Напротив, они нарастали по мере того, как развивались и обновлялись рынки, что вело к чрезвычайной ситуации в сфере общественного здоровья.
В своих самых ранних известных воплощениях, в поэзии Гесиода, греческий миф о Пандоре[2167] вырос из «технологической притчи». Прометей бросил вызов богам, украв огонь с горы Олимп и отдав его человеческому племени. Огонь – ненадежный дар, одинаково способный к творению и разрушению, но люди научились приручать его, и он стал основой цивилизации. В качестве наказания за ослушание боги послали им «прекрасное зло» – Пандору. По одной версии, Пандора была первой женщиной[2168] и принесла с собой некий сосуд (или, как в переводе, «ящик»). Сосуд этот содержал в себе всякое зло, болезни и другие ужасы, «тяжкий труд» и «прискорбные недуги, смертоносные для людей». Прометей предостерегал людей, чтобы они с опаской относились к любым дарам богов. Но те не вняли предостережению, и Пандора открыла свой сосуд. В одних версиях этого сюжета Пандора может представать злодейкой, нарочно выпустившей наружу вихрь невзгод. В других она – наивная девушка, и ее главный грех – простое любопытство. Стремясь спрятаться от исторического кризиса, созданного их собственными руками, Саклеры могли иногда напоминать Пандору, с отвисшей челюстью глядящую на лавинообразные последствия собственных решений. Они говорили миру и самим себе, что этот сосуд полон благословений, что это дар богов. Потом они его открыли – и оказались неправы.
Однажды ранним утром сотрудники Purdue Pharma явились на работу и обнаружили, что за одну ночь[2169] на тротуаре перед зданием очутилась гигантская скульптура. Это была огромная стальная ложка. Она весила восемьсот фунтов, ее загнутая назад ручка вызывала ассоциации с испытаниями «ложки и шприца», которые Purdue проводила с ОксиКонтином перед тем, как выпустить препарат на рынок. На донышке ложки было черное пятно, символизировавшее сожженный героин. Эта скульптура была работы Доменика Эспозито, художника, у которого были свои счеты с опиоидной проблемой: его брат начал с ОксиКонтина и закончил героиновой зависимостью. «Это символ[2170] злого рока, преследующего мою семью», – сказал Эспозито, объяснив, что его мать находила такие ложки «каждый раз, когда у брата случались срывы». Владелец местной стэмфордской галереи решил, что вполне уместно установить скульптуру прямо перед штаб-квартирой Purdue. Но кто-то вызвал полицейских, и они арестовали Эспозито за то, что он чинил «препятствия для свободного прохода». Скульптура не простояла и пары часов; были вызваны соответствующие службы, чтобы убрать ее. Чтобы это сделать, им пришлось пригнать бульдозер.
В последнее время вокруг здания стало больше охраны[2171]. В иные дни приезжавшие машины подвергались обыскам. Начали появляться протестующие[2172], иногда по одному, по двое, иногда до десятка. Часто приходили матери, сжимавшие в руках фотографии своих мертвых детей. Возникали ассоциации с «матерями исчезнувших» в Аргентине[2173]. Одни выкрикивали имена своих близких; другие просто стояли молча, как мрачные свидетели, с пугающе незыблемым достоинством воплощавшие мысль, которую не уставала повторять Нэн Голдин, – мысль о том, что было стерто целое поколение людей.
Приезжала на протесты и сама Голдин – в темных очках и с плакатом «ПОЗОР САКЛЕРАМ». Члены семьи больше не работали на девятом этаже. Теперь, когда процедуры банкротства шли полным ходом, они наконец более или менее отстранились от внутренней деятельности компании. Но здание по-прежнему принадлежало им. И, учитывая тесные отношения этой семьи с искусством, в том, что некоторые протестующие были художниками, ощущалась некая пронзительная уместность. Некоторое время там провел житель Массачусетса по имени Фрэнк Хантли, который приходил со скульптурой – скелетом, собранным из трехсот аптечных пузырьков и пластикового черепа. Хантли был художником и обойщиком, которому в 1998 году после травмы назначили ОксиКонтин. Все пузырьки, что пошли на изготовление скульптуры, принадлежали ему. «Таким был я сам в течение пятнадцати лет