– Прошу прощения! – возразила Кэти, внезапно оживившись, даже несколько вспылив. – На семье Саклер не висит ни одного уголовного приговора. Уголовные обвинения были предъявлены Purdue Pharma. Я – личность сама по себе.
По правде говоря, призналась Кэти, она была не слишком довольна семейным бизнесом.
– Меня злит то, что некоторые люди, работавшие в Purdue, нарушали закон, – продолжила она, признавая, что нарушения случались не однажды. – Я ощущаю эту злость с 2007 года – и теперь, в 2020 году, все это снова меня злит.
Малоуни спросил Кэти, готова ли она принести извинения, – не отделываясь общей фразой вроде «мне жаль, что вы расстроены», а по-настоящему, «за ту роль, которую вы лично сыграли в опиоидном кризисе».
– Я мучилась этим вопросом, – стала отвечать Кэти. – Я пыталась разобраться: было ли что-то такое, что я могла бы сделать иначе, если бы знала тогда то, что знаю сейчас, – и после паузы завершила мысль: – И не смогла. Я не могу найти ничего такого, что я сделала бы иначе.
Дэвид говорил о своем стремлении «гуманизировать» семью, но одной из проблем Саклеров было то, что у них, в отличие от большинства людей, похоже, отсутствовала способность выносить уроки из событий, которые на их глазах происходили в окружающем мире. Они могли выдать отрепетированное подобие человеческого сочувствия, но казались не способными понять собственную роль в этой истории и принести сколько-нибудь истинное моральное покаяние. Их злила назначенная им роль злодеев в драме, но именно собственная косная, упорная слепота сделала их настолько подходящими для этой роли актерами. Они не могли измениться.
Тем утром в слушании ощущалось нечто несомненно ритуалистическое. Раз уж общество не смогло призвать эту семью к ответу, то желало предать ее церемониальному позору. Вероятно, Кэти и Дэвиду все происходящее казалось театральной постановкой: законодатели разыгрывали возмущение, так же как прежде разыгрывали сострадание. Но в некотором фундаментальном смысле эта процедура была выражением демократии: ОксиКонтин нес разор и запустение очень многим сообществам, и теперь представители этих сообществ собрались, чтобы озвучить, точно этакий устрашающий греческий хор, все свое коллективное негодование.
Одним из членов комиссии был Джим Купер, ветеран-конгрессмен из Теннесси, штата, сильно пострадавшего от препарата. Он был учтив и говорил медленно, тщательно, по-профессорски подбирая слова. По поводу непримиримого отказа семьи признать свои деяния Купер заметил:
– Если не ошибаюсь, это Эптон Синклер писал, что человеку трудно понять что-то, если его зарплата зависит от его непонимания, – и продолжил мягко и неторопливо: – Я наблюдаю, как вы даете показания, и у меня вскипает кровь. Не уверен, что знаю в Америке хотя бы одну семью, которая была бы злом бо́льшим, чем ваша.
Пандемия 2020 года и сопутствовавший ей экономический коллапс лишь усилили опиоидный кризис[2270], поскольку социальная изоляция и экономический стресс подталкивали людей к рецидивам, и во многих частях страны уровни смертей от передозировки резко скакнули вверх. Вскоре после того, как Дэвид и Джосс бежали из Нью-Йорка, Мортимер с Жаклин тихо продали свой особняк на Восточной Семьдесят Пятой улице[2271], заключив внебиржевую сделку на 38 миллионов долларов. По слухам, они собирались перебраться в Лондон, город, издавна облюбованный олигархами с сомнительными состояниями, который мог предложить им более благоприятную среду.
Мора Хили взяла за правило регулярно общаться с семьями, которые потеряли близких из-за опиоидов. Часто этими людьми владело огромное чувство негодования, но, как говорили многие из них, им были нужны не деньги, а правда. В заявлении[2272], поданном суду по банкротствам, штаты оценили общую сумму ущерба, нанесенного кризисом, более чем в два триллиона долларов. «Что мы пытаемся сделать, так это рассказать историю, чтобы наступила расплата», – говорила Хили. Задача собрать доказательства и рассказать историю – истинную историю, всю историю целиком, историю, которая так долго замалчивалась, – имела самостоятельную ценность. «Мы никогда не сможем собрать[2273] достаточно денег, чтобы возместить ущерб от кризиса, вызванного членами этой семьи», – указывала Хили. Для этого никаких денег не хватит. Но в то же время, продолжала она, нет на свете такой суммы, которую могли бы потратить Саклеры, чтобы стереть из реальности историю того, что они сделали. Почти столетие назад, на пике Великой депрессии, Исаак Саклер говорил своим сыновьям, что, если потеряешь состояние, всегда можно заработать другое, но если потеряешь доброе имя, его уже не вернешь. Невольно перекликаясь с Исааком Саклером, Мора Хили делала вывод: «Свою репутацию они обратно не выкупят».
Одной из странных особенностей резолюции Министерства юстиции было то, что она поддержала предложение Саклеров превратить Purdue в так называемую общественно полезную корпорацию, которая продолжала бы продавать опиоиды, но распределяла полученные за них деньги штатам, чтобы те могли бороться с опиоидным кризисом. Ни один публичный комментатор этого не подчеркнул, но в предложении Саклеров превратить Purdue в благотворительный фонд присутствовала некая ирония. В 1940-е годы на заснеженном углу двух улиц в Нью-Йорке Артур, Мортимер и Рэймонд заключили пакт со своим лучшим другом, Биллом Фролихом. Они будут сотрудничать так тесно, что будет трудно определить, где заканчиваются интересы одного и начинаются интересы другого. Они будут делиться друг с другом деловыми предприятиями и взаимоподдержкой так, чтобы все их предприятие стало больше, чем просто сумма его частей, и когда последний из них умрет, он своей волей передаст все их активы в благотворительный фонд.
Ричард Лезер, поверенный, который почти шесть десятилетий назад придал этому соглашению официальную форму, пришел в ярость, видя, как потомки «мушкетеров» размахивают посулами сделать примерно то же самое, как морковкой перед носом общества, чтобы избежать судебного разбирательства. «Это соглашение было задумано[2274] не для того, чтобы сделать Ричарда Саклера богатым, – говорил Лезер. – Оно было задумано как дар человечеству. Для пользы общества».
В 1947 году, когда Ричард Саклер был еще ребенком, его отец и дядья основали один из своих первых семейных фондов «в память об Исааке Саклере, как дань уважения его сыновей человеку, любовь которого была бесконечна, а интересы и мечты не знали границ». Их целью было «воплощать идеалы, которыми он дорожил», писали братья, и «помогать облегчать человеческие страдания»[2275].
Послесловие
Летом 2020 года, когда я писал эту книгу, мы с женой и детьми однажды вышли из дома во второй половине дня, чтобы отправиться по делам. Мы как раз грузились в машину, когда подошла соседка, жившая через несколько домов от нашего.
– Не хочу вас пугать, – встревоженно проговорила она, – но там дальше по улице какой-то мужчина в SUV. Он сидит там весь день и, мне кажется, наблюдает за вашим домом.
Я живу в пригороде Нью-Йорка на сонной тихой улочке, где стоят только жилые дома и нет особых причин парковаться посторонним машинам. Поэтому эта новость заставила меня занервничать. Мы поблагодарили соседку, сели в машину и поехали по улице мимо того внедорожника, о котором говорила соседка. За рулем сидел мужчина лет пятидесяти, плотного телосложения. Когда мы проезжали рядом с его машиной, он торопливо сделал вид, что полностью поглощен своим телефоном. Мы проехали дальше, но потом сделали петлю и вернулись на то же место, думая застать его врасплох. Должно быть, мужчина вышел из машины, как только мы отъехали, потому что на этот раз при нашем приближении он стоял у заднего бампера и потягивался. На ногах у него были вьетнамки. Мы его сфотографировали.
Это происшествие напугало наших сыновей, которые учатся в начальной школе, но мы с женой постарались извлечь из него максимум пользы. Мы купили детям бинокли, и они стояли на страже у окна, поглядывая, не вернется ли подозрительный тип. Мы больше не видели его, хотя он точно возвращался еще как минимум однажды: другая соседка, которая тоже заметила его в первый раз, рассказала, что этот мужчина снова весь день наблюдал за нашим домом. Во второй раз у него была другая машина – седан. Но водитель был тот же самый. На нашей улице растет дерево, под которым ему, похоже, нравилось парковаться, потому что оно защищало от солнца. В августе на Нью-Йорк налетел свирепый тропический шторм, скорость ветра достигала семидесяти миль в час. В итоге мы остались без электричества. После того как прекратился ливень, мы с сыновьями отважились выйти наружу, старательно обходя висящие оборванные электропровода. Мы прошли вперед по улице и увидели, что то самое дерево с пышной кроной буря выворотила с корнем. Я понадеялся, что тот человек приедет снова, увидит, что «его» дерево было повержено бурей, и задумается: уж не желает ли высшая сила на что-то ему намекнуть? Но, если он и возвращался, мы его не видели.
Разумеется, когда этот незваный гость появился впервые, первое, что мне пришло в голову, – это Нэн Голдин и частный сыщик, который наблюдал за ее домом в Бруклине и следил за ее подругой-активисткой Меган Каплер. У Голдин не было неопровержимых доказательств того, что этот человек был нанят Саклерами. Такие вещи трудно доказывать. Частных сыщиков, как правило, нанимают через третьи-четвертые руки посредники, такие как юридические фирмы или специалисты по кризисному управлению. Отчасти это делается как раз для того, чтобы была возможность все отрицать. Часто и сам сыщик не знает, кто его настоящий клиент. Но мне казалось, что одинаковые происшествия с Голдин, Каплер и мной – не простое совпадение. Когда я задал вопрос о слежке администраторам Purdue Pharma, компания решительно заявила