– Папа говорил, что нарочно занижает их цену, – заметила Элизабет, – потому что не хочет, чтобы Морти и Рэй считали их более ценными.
Может быть, кивнул Бергман, но это не значит, что его уловка срабатывала:
– Я бы не стал недооценивать интеллект ваших дядюшек.
Одним из первоочередных вопросов, стоявших перед наследниками Артура, была дилемма: следует ли им продать свою долю в Purdue Frederick. За две недели до совещания давний поверенный Артура, Майкл Сонненрайх, вылетел в Лондон, чтобы встретиться с Мортимером. Братья были заинтересованы в выкупе доли компании, принадлежавшей Артуру. Вопрос упирался в то, сколько она стоит. Сонненрайх работал над примерной оценкой разумной цены, а Бергман указал, что продажа «обеспечит нам еще одну область капитала», которым можно будет оплатить долги Артура[990]. Сонненрайх в частных разговорах жаловался другим юристам, что он оказался в безвыигрышной ситуации[991], потому что, какую бы сделку по компании он ни ухитрился выкроить, Джиллиан все равно будет жаловаться, что ему следовало бы заставить братьев заплатить больше.
Не было никаких сомнений, что Мортимер и Рэймонд будут отчаянно торговаться и обманывать своих племянников и племянниц насчет истинной стоимости Purdue.
– Ваш отец делал то же самое[992], – сказал детям Артура Бергман. – Так что тут ни одна из сторон не была невинной ромашкой.
Закончил он свою речь словами:
– Они – ваши дядюшки, но я – ваш юрист. И я должен исходить из того, что каждый из вас может вести себя как бизнесмен и пытаться остаться в выигрыше.
Элси Саклер на совещании сидела молча. Она казалась пришибленной тем, что оказалась в такой ситуации. Артур хотел передать потомкам надежное фамильное наследие, но его имущество оказалось отравленной чашей. Вместо того чтобы сплотить семью, те богатства и владения, которые он накопил за свою жизнь, стравливали его наследников друг с другом. Элси знала Морти и Рэя половину столетия. Она выросла вместе с ними, она думала о них как о младших братцах Артура, переживала вместе с ними триумфы и трагедии. Вероятно, сказала она, когда будут идти переговоры, на них может поприсутствовать кто-то из членов семьи Артура. Нет, не для того, чтобы торговаться, а просто чтобы быть там. «Есть что-то особенное[993] в том, чтобы смотреть людям в глаза», – сказала она.
Если наследники Артура думали, что смогут выступить в этой битве единым фронтом, то они горько ошиблись. Трения с Джиллиан, которые им удавалось удерживать в состоянии слабого бульканья во время той июльской встречи, вскоре вскипели на редкость некрасивой пеной. Жизнь Артура представляла собой многолетний эксперимент в тщательно отлаженной двойственности. Он много лет жонглировал множеством тарелок. Теперь эти тарелки начинали падать и биться.
«Были обещания, словесные обещания»[994], – в какой-то момент заявила Элизабет своим коллегам-душеприказчикам. В Артуровской обширной коллекции искусства, пояснила она, был «определенный ряд предметов, которые я могла выбрать». Теперь она хотела получить то, что по праву должно было быть ее наследством. «Я не подаю формальный запрос, – сказала она со здоровой долей пассивной агрессии. – Я просто даю вам об этом знать». Но каков был статус предметов, принадлежавших Артуру и Джиллиан на момент смерти Артура, которые он мог пообещать, без какого-либо официального долгового обязательства, оставить своим детям?
Например, кровать эпохи Мин. Она должна перейти Элизабет, уверяла Элси, даже если она на самом деле не была ее владелицей в то время, когда умер Артур.
– Там, где ты тогда жила, было бы неуместно и непрактично ставить кровать эпохи Мин, – указала дочери Элси.
Верно, согласилась Элизабет. И ей всегда казалось, что она имеет право на эту кровать. Более того, сказала Элизабет, в четырнадцать лет она «имела удовольствие привести домой своего парня и показать ему эту кровать».
Похожий спор возник вокруг «Тополей», картины Моне, которую Артур купил для Элси. Через несколько месяцев после смерти Артура Элси обратилась к Джиллиан[995] по поводу этой картины, которая висела в квартире-триплексе на Парк-авеню, где жили Джиллиан и Артур. Этот Моне на самом деле был взят взаймы[996], проинформировала Элси третью жену Артура: Артур купил его ей в подарок еще в 1962 году. Джиллиан нехотя разрешила Элси забрать картину. Но едва ее успели вынести за дверь, как Джиллиан передумала. В конце концов, не было никакого документа, в котором было бы сказано, что картина принадлежит Элси или что Артур ей ее подарил. Разве не висела она годами в квартире Джиллиан? «Она не представила никаких доказательств[997], – жаловалась Джиллиан. – Она просто пришла и забрала Моне».
У Джиллиан начало складываться ощущение, что наследники Артура смотрят на нее с подозрением. Когда они пытались составить опись и оценить бесчисленные активы Артура, один из поверенных Элси выступил с голословным утверждением[998], что Джиллиан, возможно, на самом деле крадет картины из коллекции и контрабандой вывозит их из Соединенных Штатов. Вскоре вся видимость дружественного сотрудничества испарилась как не бывало. Все участники до одного обзавелись адвокатами – и не обычными среднестатистическими поверенными по имущественным спорам, а бывалыми снайперами в штучных белых ботинках. Совещания становились все более расширенными, их тон – все более сутяжническим, документы – более официальными и заковыристыми. Мариэтте Артур представлялся солнцем, вокруг которого все эти планеты вращались в зыбкой гармонии. Теперь, когда его не стало, они вступили в войну. Джиллиан обнаружила, что ей перекрыт доступ в анклав, где Артур хранил свою коллекцию. (По очевидным причинам больше не хранившаяся в «Метрополитене», она теперь занимала павильон в помещении склада на Верхнем Ист-Сайде[999].) Она жаловалась, что дети Артура участвуют в очернительской кампании[1000], стараясь изобразить ее как «жадную, беспринципную, хваткую вдову», пытающуюся «обогатиться за счет других». Она по секрету сетовала одной подруге[1001], что скандал с семьей Артура угрожал не только его благотворительным проектам, но и ее «собственным доходам», которые оказались «в значительной мере удержаны».
Со своей стороны, дети Артура в юридических документах утверждали, что Джиллиан «движима либо алчностью[1002], либо злым умыслом, либо мстительностью». Были иски и встречные иски, письменные и устные показания, десятки адвокатов, тысячи оплаченных рабочих часов, бесконечные тяжбы. Ни одна биржевая акция, ни одна статуэтка не осталась неопротестованной. Эта битва обрела собственную жизнь, развернувшись в какую-то диккенсовскую сагу, тянувшуюся годами, – в «дело Саклера»: такое название получил этот процесс. В 1993 году дом «Кристи» подготовил крупный аукцион Артуровской коллекции керамики эпохи Возрождения, но в последнюю минуту был вынужден его отменить[1003], после того как Джиллиан добилась судебного запрета на его проведение. По некоторым оценкам, тяжба за имущество Артура обошлась Саклерам более чем в 7 миллионов долларов[1004]. Но, вероятно, реальная цифра была намного больше.
Последние пятнадцать лет своей жизни Артур тесно сотрудничал с персональным куратором[1005], женщиной по имени Лоис Кац, которую переманил из Бруклинского музея. Но когда была выстроена линия боевых действий, дети Артура начали воспринимать Кац как сторонницу Джиллиан. Во время одного посещения анклава Кац оскорбилась[1006], когда Элизабет и Кэрол велели ей оставить сумку снаружи, чтобы она не украла ни одного из сокровищ Саклера.
Однажды Элизабет проинформировала Кац о том, что в ее услугах фонд Артура М. Саклера более не нуждается. Управление фондом Элизабет возьмет на себя[1007]. Из всех детей Артура именно Элизабет проявила себя как главный охранитель наследия своего великого отца. Она и сама была грозной фигурой – умная и властная, с изрядной долей царственного высокомерия. Элизабет училась в Школе американского балета, а в 1968 году, поступив в колледж, участвовала в конкурсе «Мисс Америка» и получила титул «мисс Вермонт»[1008]. Элизабет поехала на финал конкурса[1009] в Атлантик-Сити и исполнила там балетную вариацию, которую поставила сама, в знак протеста против войны во Вьетнаме. Она завоевала звание «лучшего таланта», и Артур был безмерно ею горд. Он хвастал своей дочерью, королевой красоты[1010], и повесил фотографию Элизабет, сделанную в момент исполнения вариации, на стену своего кабинета.
Артур был, мягко говоря, равнодушным отцом. По словам одного из друзей семьи, когда Дениза, его дочь от Мариэтты, училась в средней школе, если она хотела поговорить с отцом, ей приходилось «назначать встречу» через его секретаря. Но Элизабет всегда была у него любимицей. Однажды, когда ей было двадцать четыре года, он повел ее на вечеринку в Сохо, которую устраивал художник Роберт Раушенберг. Когда Артур представил Элизабет как свою дочь, Раушенберг хмыкнул и скептически отозвался: «Ну да, ну да, конечно!» – намекая, что он понял, и на самом деле она – возлюбленная Артура. Похоже, Артур не имел ничего против такого заблуждения. Более того, впоследствии он написал колонку для «Медикл ревью», где хвастался, что и другие гости вечеринки допускали ту же ошибку, и сентиментально признался, что в определенный момент «перестал объясняться