. Но теперь на девятый этаж штаб-квартиры Purdue в Стэмфорде стали доставлять совсем другие письма. «Моему сыну было всего 28 лет[1350], когда прямо в Новый год он умер от ОксиКонтина, – писала одна безутешная мать. – Нам всем очень его не хватает, особенно его жене в Валентинов день. Зачем компании вздумалось производить препарат настолько сильный (80 и 160 мг), если было известно, что он будет убивать молодых людей? У моего сына была больная спина, и он мог бы принимать Мотрин (Motrin)[1351], но его врач вначале подсадил его на Викодин (Vicodin)[1352], потом на ОксиКонтин… Теперь он мертв!»
Настал момент, когда даже Ричард Саклер был вынужден признать, что каждая из этих отдельных скорбных повестей – уже не просто «N из 1». «[Нам] нужна стратегия[1353] для сдерживания», – объявил один из пиар-администраторов компании. И такая стратегия у Ричарда была.
Артур Саклер редко заговаривал о том, как дорого обходятся людям зависимость и злоупотребление транквилизаторами, которые сделали его богатым человеком. Но если все же поднимал эту тему, то подчеркивал важное различие[1354]. Люди действительно злоупотребляют этими средствами, признавал Артур. Но истинное объяснение этого феномена не надо искать в каких-то внутренних аддиктивных свойствах самих препаратов. Наоборот, он является отражением аддиктивного склада личности тех, кто ими злоупотребляет. Когда появились серьезные доказательства злоупотребления ОксиКонтином, Ричард Саклер занял похожую позицию. Он подарил миру беспрецедентный фармацевтический продукт, таблетку, которая могла вернуть подобие нормальной жизни миллионам людей, одновременно принося несметные миллиарды семейству Саклеров. Теперь стало уже невозможно отрицать, что этот препарат становится причиной передозировки и смерти некоторых людей. Но проблема не в препарате, утверждал Ричард. Проблема в тех, кто им злоупотребляет. Что следует делать Purdue, заявлял он, так это «беспощадно бить по наркоманам[1355] всеми возможными способами». Они – «злоумышленники», заявлял он, «они – бессовестные преступники».
Эти слова Ричарда стали официальным лозунгом, который Purdue насаждала как во внешнем мире, так и в своих собственных рядах. Когда в СМИ стали все чаще освещать проблему ОксиКонтина, компания уверяла своих сотрудников, что это всего лишь ошибочный медийный нарратив. «Большинство наших служащих были уверены[1356], что мы поступаем правильно, делаем лучшее из возможного для людей, которые стремятся к избавлению от боли, – вспоминал Гэри Ритчи, который работал в научном отделе Purdue с 1993 по 2003 год. – Проблему злоупотребления создают потребители, которые считают лекарство заменой нелегальным наркотикам».
Согласно этому тезису, истинной жертвой развивавшегося кризиса был не какой-то там наркоман, который по собственной доброй воле решил принять лекарственное средство, одобренное FDA. Истинной жертвой была Purdue Pharma. «Мы теряем продажи[1357], потому что врачи стали бояться репортажей в прессе», – жаловался Майкл Фридман газете «Хартфорд Курант» в 2001 году. В действительности же продажи компании только продолжали расти. Когда руководители Purdue говорили об «утечке» их продукта, они имели в виду его утечку из сферы законодательно разрешенной торговли по назначению врача на подпольный рынок таблеток. Но никакого незаконного производства ОксиКонтина не существовало. Каждая 40 или 80-миллиграммовая таблетка «окси», которая всплывала на вторичном рынке, была изначально произведена и продана Purdue Pharma.
В некоторых отношениях аргумент Ричарда о «невиновности» ОксиКонтина отражал либертарианскую позицию производителя огнестрельного оружия, который утверждает, что не несет ответственности за смерти от «огнестрела». Оружие не убивает людей: их убивают другие люди. Это характерная особенность американской экономики: вы можете производить опасный товар и не нести практически никакой юридической ответственности за те беды, причиной которых он может стать, ссылаясь на индивидуальную ответственность потребителя. «Наркоманы – не жертвы[1358], – говорил Ричард. – Они – те, кто делает жертвами других».
Эта гипотеза далеко не безупречна, но самым существенным ее изъяном было то, что не все люди, у которых возникла проблема с ОксиКонтином, начинали как рекреационные наркоманы. Более того, многие пациенты, которым это лекарство было назначено для облегчения боли при «легитимных» заболеваниях, и принимавшие его, в точности следуя инструкциям врача, в итоге обнаруживали, что тоже стали безнадежно зависимыми. В 2002 году 29-летней женщине из Нью-Джерси по имени Джилл Сколек назначили ОксиКонтин для облегчения боли в результате травмы спины. Однажды вечером, после четырех месяцев приема лекарства, она умерла во сне от остановки дыхания, оставив сиротой шестилетнего сына. Ее мать Марианна Сколек была медсестрой. Убитая горем и растерянностью, женщина убедила себя в том, что ОксиКонтин опасен. Сколек написала чиновникам из FDA, требуя, чтобы они приняли какие-то меры к ограничению агрессивного маркетинга этого препарата, проводимого Purdue. Однажды она присутствовала на конференции по проблеме зависимости в Колумбийском университете, где одним из докладчиков был Робин Хоген, представитель отдела по связям с общественностью Purdue. У светловолосого Хогена был характерный облик выпускника Лиги плюща; он был одет в костюм в тонкую полоску и галстук-бабочку. С холодной уверенностью он сообщил Сколек, что она, похоже, неверно поняла обстоятельства смерти своей дочери. Проблема была не в препарате, сказал Хоген. Проблема была в Джилл, ее дочери. «Мы полагаем, что она злоупотребляла наркотиками[1359]», – сказал он. (Впоследствии Хоген извинился[1360].)
Возможно, одной из причин, по которым пациенты «подсаживались» на ОксиКонтин, были заверения компании в том, что этот препарат обеспечит двенадцатичасовое спасение от боли. В действительности же опасности употребления ОксиКонтина были неотделимы от самого препарата – и в Purdue это знали. Формула длительного высвобождения в принципе позволяла пациентам без риска принимать по одной гигантской дозе действующего вещества каждые двенадцать часов. Но внутренние документы Purdue рассказывают иную историю: еще до того как компания получила одобрение FDA, ее руководство сознавало, что не все пациенты, принимавшие ОксиКонтин, получали 12-часовое облегчение. На самом деле первыми пациентами, принимавшими ОксиКонтин[1361], были 90 женщин, выздоравливавших после операций в Пуэрто-Рико. Purdue привлекла их в качестве добровольцев, проводя исследование, которое сама контролировала и оплачивала. Примерно половине пациенток новые дозы препарата требовались раньше, чем достигалась двенадцатичасовая отметка.
Почему в интересах бизнеса было выгодно скрывать такие результаты – вполне очевидно. Тезис о 12-часовом избавлении от боли был бесценным маркетинговым инструментом. Компания построила целую рекламную кампанию на образе двух маленьких бумажных стаканчиков-таблетниц – намекая людям, страдавшим от боли, что благодаря ОксиКонтину им не придется принимать новую дозу каждые четыре часа (как при приеме других обезболивающих), и они смогут спокойно, не просыпаясь, отдыхать всю ночь. Но принимать таблетку по двенадцатичасовому расписанию, в то время как на многих пациентов она действует только восемь, – это готовый рецепт синдрома отмены и как раз той самой динамики «пика и дна», которой ОксиКонтину, по уверениям торговых агентов Purdue, удалось избежать. Иными словами, это верный путь к зависимости.
Многие люди, которым назначали ОксиКонтин, сами обнаруживали, что ощущают симптомы отмены между приемами. На самом деле, если бы кто-нибудь из сотрудников компании повнимательнее читал благодарственные письма, приходившие от благодарных пациентов, то он бы, возможно, заметил, что нередко авторы писем упоминали, что принимают ОксиКонтин[1362] больше двух раз в день, поскольку, как было указано в одном письме, «препарат перестает на меня действовать через 8 часов». Когда торговые представители посещали врачей, им рассказывали о пациентах, которым назначали принимать три таблетки в сутки. «Будучи агентом по продажам, ты мысленно восклицаешь[1363]: «Срань господня, да их же надо принимать раз в двенадцать часов!» – вспоминал агент из Луизианы по имени Додд Дэвис, который работал в Purdue с 1999 по 2002 год. – Но это означает еще одну дозу в середине дня, а больше проданных таблеток – это больше денежек тебе в карман. И поэтому ты говоришь: «Знаете, док, я не могу одобрить нарушение инструкции. Но могу вам сказать, что вы не первый человек, которому пришлось это сделать».
К 2001 году компания[1364] знала, что 20 процентов всех рецептов на ОксиКонтин выписывается по схеме дозирования с более частым приемом, чем раз в двенадцать часов. В одном внутреннем документе, подчеркивавшем этот феномен, отмечалось: «Это очень страшные цифры»[1365]. В марте того года один из служащих Purdue послал электронное письмо своему начальнику, приведя часть данных по синдрому отмены и спросив, следует ли подробно описывать эти результаты, ведь они могли бы «усилить текущую негативную прессу»