Отделавшись от не очень приятных сыскных дел, старый фельдмаршал, отправив еще вечером гонца к императору в Гостилицы, решил в ночь пойти походом на Петергоф с изрядным воинством: тремя батальонами морской пехоты и гарнизонных солдат, а также со спешно собранной с бору по сосенке кавалерией – двумя ротами драгун и ротой гусаров, и с полудюжиной пушек для поддержки. А морем должны были галеры с десантом отправиться…
«Красный кабачок»
Не заладился день с утра у Степана Злобина. Сначала лошадь копытом ступню отдавила, а затем он сам на себя котелок кипятка нечаянно вылил.
В полном расстройстве чувств Степан не подтянул подпругу, и, когда весь его эскадрон в атаку на измайловцев пошел, солдат вместе с седлом с лошади на полном скаку и сверзился, как мокрогубый рекрут. За что и получил нахлобучку от поручика.
Но страшным было другое – в дневном бою гвардеец штыком заколол друга старого, и потому не мог себя простить Степан. Винил себя в погибели Феди Мокшина – ведь его место в строю рядом было, мог бы прикрыть или палашом гвардейца рубануть. Но не судьба…
И ко второму бою, под Дьяконово, не успел. Только подошли, а там все закончилось. Помогли драгунам Румянцева разбежавшихся гвардейцев ловить да веревками связывать. А потом четыре эскадрона полка в разные стороны веером направили, от Ораниенбаума до «Красного кабачка». В последнее место ему доля выпала ехать. Отряд немалый – два десятка голштинских драгун, и от эскадрона три десятка. Шли победно, кто ж знал, что их ждет…
У трактира застали две кареты и три десятка конногвардейцев в красных супервестах с нашитыми Андреевскими звездами. Такую форму Степан ранее видел на лейб-кампанцах, но они-то упразднены императором были, что все прекрасно знали. Поручик и решил посмотреть это чудо вблизи, и подъехали к ним на пистолетный выстрел.
Вот тут-то все и разъяснилось – это оказались кавалергарды из конвоя императрицы, и голштинцы немедленно обнажили палаши и устремились в атаку. За ними поскакали и драгуны его капральства, ну и Степан вместе с ними. Началась стрельба…
Как он в трактир попал, Степан плохо помнил – после удара палашом по многострадальной голове вряд ли что припомнишь. Но одно было ясным драгуну – его отряд вырубили подчистую, а оставшиеся в живых попытались укрепиться в здании. Да здесь все и погибли.
Кавалергардов больше сотни оказалось, и на втором этаже еще десятка два – они и ударили в спину драгунам. Только Степану повезло – он отполз за лестницу, а служанка с испуганными глазами пожалела солдата – набросила на него дерюгу да лавку тяжелую надвинула. Вот так и уцелел Степан и сейчас тихо лежал и мог только слушать.
– Ваше величество, вам надо подняться наверх…
– Нет, мой поручик, – женский голос с немецким акцентом твердо отрезал, – я хочу знать правда. Я слышала, о чем вы говорили меж собой, и я хочу спросить – это есть правда?
– Да, ваше величество, – мужской голос ответил не менее твердо. – Ваш сын, наследник престола Павел Петрович, убит картечью на набережной. Я не мог унести его тело – матросы начали высадку. Простите, государыня…
– Уйдите все! – затопали ботфорты, чуть скрипнула дверь, и плач, тихий женский плач.
– Като, Като! Не все потеряно. Императора сегодня отравят, и мы будем спасены. А ты так и останешься императрицей! – а это раздался другой женский голос, и Степан похолодел – только сейчас несчастный драгун осознал, в какую скверную передрягу он попал. Если его обнаружат, то глотку сразу перережут – подобные секреты для чужих ушей не предназначаются.
– А что гвардия разгромлена, то ничего страшного. Нам надо в Петергоф ехать, немедленно. Там Григорий, он защитит до утра…
– Наследник же погиб…
– У тебя второй сын есть. Придумаем что-нибудь. Сенаторы что угодно признают, лишь бы от Миниха избавиться. Едем быстрее, Като!
– Да, да, едем…
Под пыльной дерюгой Степан пролежал больше часа, почти потеряв сознание. Но вот кто-то ее откинул, и драгун глотнул свежего воздуха всей грудью. Над ним склонился хозяин.
– Служивый! Я тебе лошадь заседлал. Скачи в Гостилицы, предупреди государя батюшку, что его супруга в Петергофе намерена спрятаться. Скачи, служивый, я тебе в сумку еды и вина положил. И палаш тебе привесил. Все передай в точности. Я императору Петру Федоровичу верный раб…
Гостилицы
Оставив верного Нарцисса в надежных казачьих руках, Петр поднялся к себе в опочивальню, где его ждали знакомые женские фигурки в крайне легкомысленных пеньюарах – розовом и белом.
И щедро накрытый к ужину столик, на этот раз украшенный тремя бутылками французского вина. Петр понятия не имел ни о его названии, ни о его крепости, но доверился заверению лейб-медика, что вино отличное и дам свалит с ног стопроцентно.
Этот коварный замысел должен был освободить Петра от исполнения постельных обязанностей, но под предлогом благовидным. Что делать, если не лежала у него к ним душа, а от слова отказаться нельзя – ибо всем известно, что оно дороже алмазов должно цениться. Вот и пришлось к плану такому прибегнуть, коварному…
Петр собственноручно налил фрейлинам в большие бокалы вина и, исходя из принципа – «Ты царя уважаешь?! Тогда пей!», влил в них немало, грамм по триста. Сам лишь ветчины чуть поел, а дамы уговорили еще по бокалу, и их стало потихоньку развозить.
Но тут в раскрытое окно донеслись отчаянные крики казаков:
– Митрофана и Кузьму в баню на помощь – арап отмываться не хочет, кусается, паршивец!
Петр заржал, громко засмеялись и дамы. Веселье только вошло в разгар, как адъютант открыл дверь и доложил:
– Из Нарвы гонец. Прибыл из Кронштадта с письмом от графини Елизаветы Романовны Воронцовой.
Вскочивший было Петр – он с нетерпением ждал письма от Миниха, с нескрываемым огорчением сел и махнул рукой:
– Письмо давай, а гонца попозже приму.
Адъютант тут же вручил ему в руки письмо и другое протянул, свернутое трубочкой. Петр собственноручно вскрыл письмо, но читать не стал, а передал Наталье:
– Читай письмо с выражением, узнаем, что толстуха нам пишет. Соскучились по ней изрядно, – и все засмеялись.
Фрейлина постаралась и с самыми похабными жестами и примечаниями так прочитала письмо, что Петр чуть не помер от смеха. Ничего интересного не было – обычный женский треп с соплями, любовь-морковь.
Самое интересное промелькнуло в конце – сестра Лизы, княгиня Катя Дашкова, передала ей письмо императрицы Екатерины для вручения в руки царственному супругу, то есть ему. Петр захихикал и сделал фрейлине нетерпеливый знак – читай и это послание.
Наталья вытащила письмо из футляра, то было свернуто трубочкой и без печати, и с такими же ужимками прочитала. Петр продолжал веселиться – Катька униженно просила мира. Молила его и клялась, что не виновата она, верной женой будет, хоть по пять раз на дню согласна зачинать ребенка, как с Лизой. И против Лизы супруга не возражает – живи, государь, как в гареме, только прости меня, несчастную…
Слезливое такое письмецо, чует кошка, чье мясо съела. А фрейлины не унялись – с похабными улыбочками пьяные дамочки осведомились, что с письмецами сделать.
Петр чисто по-русски отправил туда, куда русские обычно спьяну и посылают. Однако девицы не смутились, и свернутые фаллосами трубочки писем, сопровождаемые похотливыми стонами и ужимками, отправились по назначению. Петр охренел от неожиданности.
В дупель окривевшие Наташа и Клара трудились в поте лица, подбадривали друг дружку и обменивались «информацией».
Со двора донеслись крики:
– Да никак упарились, сердечные!
Петр пожалел о своей шутке с Нарциссом и велел дамам ложиться без него, не ждать. Сам же с нескрываемым облегчением вырвался из комнаты и, решив туда больше не возвращаться, быстро вышел на двор.
А там был тихий ужас – два голых казака отливали ведрами с ледяной водой бедолагу Нарцисса и двух бородачей. Вся троица скромно улеглась на досках и тихо постанывала. От сердца чуть отлегло – живы! И Петр вошел в предбанник – батальная картина, маслом с кляксами писана, прямо слово.
Обглоданные кости и разбросанные везде ломти ветчины, полведра малосольных огурцов и три бутыли, литра по два каждая, одна начатая, а две законченные – и не вино, а водка. Петр сплюнул – так вот что свалило с ног молодцов, и вышел обратно на двор.
Бедолага Нарцисс там уже очухался – из черного стал чернично-синим, а белки глаз поражали своей белизной и необычайной широтой. Бедный арап с ужасом глядел на своих недавних мучителей.
Петр хмыкнул, но обласкал добрым словом беднягу и отправил его спать. Казаков же спрашивать было не о чем – трудились они рьяно и, кроме бутылок с водкой, изнахратили таз с золой и целую груду веников – дубовых, осиновых и березовых.
И были зело покусаны и исцарапаны – но Нарциссу увечий не нанесли, берегли царскую собственность, только обезболивающее в больших объемах за воротник залили, под завязку.
Голштинцы из русских и трезвые казаки потихоньку посмеивались, но в глазах была такая жуткая зависть, что Петра проняло – будь им такая задача поставлена, да с таким внушительным объемом обезболивающего, то беднягу Нарцисса затерли бы до дыр, до самой белизны скелета…
Потом последовал разговор с гонцом. Ничего нового тот не сказал о готовящемся десанте в Петербург. И пусть новостей не было, но Петр наградил гонца следующим чином, велел адъютантам его накормить и уложить служивого почивать в мягкую постель.
А сам отправился спать в баню – Маша и две девушки там уже убрались, а адъютант, приказ заранее получив, слугу с ужином направил.
Зайдя, Петр заметил, что Машенька окровавленную простынку свернула и под сарафан спрятала. И только сержант захотел с Машей наедине остаться, как адъютант громко доложил, открыв дверь предбанника:
– Гонцы из Петербурга, от фельдмаршала Миниха!
И тут же, громко топая сапогами, зашел запыленный угрюмый офицер, козырнул двумя пальцами и печальным жестом вручил пакет. Петр поднял глаза на усталого гонца – тот склонил голову, ожидая царского гнева, ведь победа, конечно, хорошо, но за наследника престола голову император снять может. Петр же, натянув на лицо хмурую маску, жестом отправил гонца, но, одарив его на прощание чином, приказал накормить и спать уложить.