Известно, что большинство преступлений раскручивают именно по горячим следам, когда события еще в памяти. А у любого преступления есть свидетели, главное – их вовремя отыскать…
– Простите, государь. Но это моя ошибка. Мне надо было настоять, чтобы мы не останавливались здесь – это вотчина старшего графа…
– Что вы морочите мне голову, генерал. Какого такого старшего брата? Объясните.
– Это же Гостилицы, ваше величество! – несколько удивленно сказал Гудович, будто Петр должен был знать, кто тут живет. – Вы, государь, наверное, запамятовали, но здесь имение графа Алексея Григорьевича Разумовского, старшего брата убитого вчера гетмана…
«Опаньки! Я в самый клоповник добровольно залез. Здесь же полно людей Разумовского, надо всего опасаться, с любой щели пакость вылезти сможет. То-то Гудович постоянно намеки делал, мне они странными показались. А ни хрена они не странные – он же меня убеждал ноги уносить с этого пристанища. Только я рогом уперся и не понимал. Значит, в резиденцию Разумовских попал».
– Андрей Васильевич, пригласите графа ко мне через час. Сошлитесь на форс-мажор. Если откажется, то арестовать и привести под караулом. И найдите слугу, что у меня в спальне был. Проверьте все, даже выгребные ямы, помойки и могилы.
– Государь, вы хотите сказать…
– Генерал, поймите одно – его надо найти любой ценой, живого или мертвого. Искать везде тщательно. Везде! Три часа вам срока. Берите солдат сколько надо. Кто его отыщет – в следующий чин произведу!
Петербург
– Так что же она вам ответила?
Простой вопрос прозвучал в очень непростой обстановке. Ведь, несмотря на ночную пору, жизнь здесь вовсю кипела и жгла, в прямом и переносном смыслах. Да и иначе быть не может в пыточных застенках, особенно в страдную пору для таких заведений.
– Жги! – негромко приказал молодой, трех дюжин лет своих еще не достигший, благообразный, худенький и невысокий мужичонка, тихо жуя просвирку – церковный хлебец.
Он был доволен жизнью, и со вчерашнего дня буквально горел на работе, почти не уделяя времени сну, еде и отдыху. Да и не мог новоявленный глава Тайной экспедиции Сената, волею грозного фельдмаршала Миниха на высокий пост вознесенный, и сенаторами поздно вечером утвержденный в сей должности, уделять внимание таким житейским мелочам.
Сейчас для Степана Ивановича Шешковского не было выхода – или он даст графу Бурхарду-Христофору правду о гвардейском заговоре, или сам будет в ничтожество обращен, как этот, вчера еще властный и надменный князь, для которого он, невзрачный чиновник, был подобен быдлу.
Повинуясь команде, мордастый и здоровенный, как дубовый шкаф, кат взмахнул кнутом. Взвизгнув в воздухе, кнут звучно впился в нежную кожу – кровь брызнула каплями во все стороны.
Истошный крик отразился на стенах – висящий на дыбе человек орал во все горло от жгучей боли. Однако мучения князя только продолжились – палач снова безжалостно ожег его кнутом со всей силы.
– Она сказала, что они хорошо к тому подготовились! – буквально вытолкала из горла слова жертва тайного сыска. А чего молчать-то – они сбежали, а ему отдувайся.
– Ну, вот и хорошо, ваше сиятельство, – голос Шешковского сплошное подобострастие и нежность. – Хорошо, что подлинную правду говорите. Она, родимая, только из-под длинника выходит. Кхе… Кнут сей так называется, а потому правда-то, кхе, подлинная выходит из-под него, стало быть.
Степан Иванович отвернулся и благожелательно посмотрел на писца – тот перестал строчить пером и преданно посмотрел на начальника. Шешковский благосклонно кивнул – писец опытный, лишнего не пишет, и от себя не прибавляет. Кхекнул еще раз многозначительно.
Палач Трофим не менее писца был опытен в своем поганом ремесле – взвизгнул кнут, и дикий животный крик пытаемого князя огласил своды подвала и еще долгие секунды отражался в каменных стенах застенка.
– А еще, ваша светлость, – ласковым голоском заговорил Шешковский, – мы любим добывать подноготную правду. Иголочки хорошие, в жаровне докрасна нагретые. Мы сейчас, князюшка, под ноготки-то ваши и загоним.
– Не надо мучить меня. Я и так все вам сейчас расскажу, как на духу, без утайки, – сломался его сиятельство, боли малой не выдержав, от одного рассказа о пытках грядущих сломался.
Все были довольны – Шешковский разговорчивостью князя, а князь – и тем, что перестали его терзать, и тем, что облегчил правдивыми показаниями душу. Не ему одному в пыточной мучиться. Пусть и другие на своей спине кнут испытают. Оттого и на душе у князя, масона известного, хорошо стало.
Не понимал только, что только начало это. И, как очные ставки пойдут, то снова в этом залитом кровью подвале по его спине кнут пройдется. То не освобождение от боли, а отсрочку от нее несчастной жертве дали. Ибо если заговорил человек под пыткою, то теперь из него всю информацию вытянут. Пытать-то на Руси издавна умели, с огоньком да выдумкой, и умельцы заплечных дел всегда имелись.
Только палачу было сейчас грустно и погано на душе. Десять часов без передыху кнутом в затхлом подвале махать да огнем жечь, рази кто выдержит. Грустно все…
На испорченном допросном листе перед Трофимом был накрыт завтрак. Не скупился Степан Иванович людям своим – чашка карасей в сметане, краюха ситного хлеба, свинины жареной шмат изрядный, селедочка с лучком, хрустящая квашеная капустка прошлогодняя. И пива штофная бутылка. Хоть пожрать можно, но при Андрее Ивановиче лучше снедь была, особенно когда знатных господ, графов и князей всяких, в подвале пытать приходилось. Но то ведь господин Ушаков, он еще при императоре Петре Алексеевиче, пытошнике изрядном, службу свою нелегкую начинал. А вот Степан Иванович из молодых, да ранних будет.
Нелегка жизнь палача на Руси, ой как нелегка! Нет, платят хорошо, грех жаловаться. Столько полковники армейские жалованья не имеют. Да и откуп от пыток зачастую дают изрядный, чтоб пытали, но не мучили.
А это ой как важно – опытный кат может тремя ударами тело до хребта рассечь, а может так кнутом погладить, что, хоть кровь во все стороны полетит, но боли-то почти и не будет. А откуп такой иной раз намного больше жалованья выходит, да еще с подарками богатыми.
А нет откупа, так одежку жертв прихватить можно, тоже денежку стоит, и немалую. Опять же харч изрядный дают, убоиной ежедневно кормят, даже в постные дни. Грех на ласку и обиход жаловаться, но поганая у них и жизнь, и служба тяжкая, ой как государству нужная.
Жизнь-то худая – заплечных дел мастера изгоями прозябают. С катами невместно знаться, родниться, в гости ходить. А в лавку войдешь, так носы воротят и продавать ничего не желают. Или продадут, но так, будто паршивой собаке кость бросят обглоданную.
А уж руку никто и никогда не протянет. И за стол один в трактире никогда не присядут, даже питухи пропойные, безденежные. И дохтур, когда тебя щупает, то говорит брезгливо и перчатки одевает на ладони. Брезгают все, ненавидят и презирают.
Ну, ничего, зато потом искательно в глаза смотрят, родственнички чуть ли не на колени встают, лишь бы жалость проявили. Упрашивают слезно. Вот и отливаются им его стенания…
Гостилицы
– Молодец, капрал. Благодарю тебя за службу верную! – Петр похлопал драгуна Степана Злобина по плечу.
За такие новости чина капрала и полсотни рублей с новым знаком святого Александра Невского не жалко. Молодец драгун, и что выжил там, и что разговор супруги с Дашковой нечаянно подслушал, и поспешил сюда с сообщением. Хорошие новости принес служивый. Как раз вовремя поспел, когда меня, как крысу, здесь отравить пытались. И, судя по всему, цианидом, синюшной отравой.
Однако рассказ капрала и вопросов много оставил. Судя по всему, Като его не «заказывала», но тогда почему письмо ее было отравлено? И отрава совсем другая, «долгоиграющая», в отличие от биска и кваса.
С двух точек его обстрелять пытались, вернее, даже с трех – путь покойного любителя господского кваса и слуги с подбитым глазом, что нашустрил в спальне, как установил генерал Девиер, не пересекались. А это означает только одно – на него совершили одновременно три покушения, а значит, ему предстоит опасаться и дальнейших попыток.
Все логично – у них сейчас просто нет иного выхода. Гвардия подчистую разгромлена, мои войска через несколько часов прихлопнут Петергоф со всеми его обитателями. Следовательно, за эти несколько часов меня обязательно попытаются отравить или убить.
Он не сомневался, что в его свите есть верные людишки супруги – та в письме проговорилась по поводу пяти попыток зачатия. Каким образом такая информация к Екатерине попала, ежу понятно. Но вот найти предателя – дело трудное, им может быть как лакей, в зале дворца бывший в то время, так и кто-то из адъютантов. Или кто-нибудь из знающих просто болтун, и языком чешет как помелом. Вопросы и вопросы, но ответов нет…
– Государь! – дверь в баню отворилась, зашел адъютант. – Приехал граф Алексей Григорьевич Разумовский.
– Зовите, – Петр подошел к столу и закурил папиросу.
В предбанник зашел еще не старый человек, но за полтинник годами, одет богато – кружева, перстни, цепочки. Рубины в золотой оправе вместо пуговиц. Глаза умные, но усталые, как у много видевшего в жизни. Поклонился уважительно, без небрежности или презрительности, и с оценивающим ожиданием посмотрел на Петра.
– Алексей Григорьевич! Вы своим людям случайно не приказали меня на тот свет спровадить? Ядом? – сразу в лоб спросил его Петр.
А чего тянуть кота за хвост. Дипломатия, конечно, вещь полезная, но и бесхитростное откровение тоже нужно. Граф хитрец изрядный, вон как глаза блестят, и потому тянуть с вопросами было нельзя.
– Нет, государь! – сразу отрезал Разумовский с металлом в голосе. И прямо глянул в глаза. В них вопрошали его боль, гнев, горе.
– Что, и мысли у вас никогда в голове не было, как бы голштинского выродка удавить? – Петр задал вопрос с не меньшим гневом, болью и горем. – Только честно!