Россия, как известно, — страна другой политической культуры. Она — страна-экстраверт. Для россиян очень важно, как воспринимается их государство со стороны, что думают люди в других странах про их политику, культуру, науку, образ жизни. Уже цитировавшийся здесь замечательный знаток русской культуры и психологии Дмитрий Лихачев писал, что «драма русского легковерия усугубляется и тем, что русский ум отнюдь не связан повседневными заботами, он стремится осмыслить историю и свою жизнь, все происходящее в мире, в самом глубоком смысле. Русский крестьянин, сидя на завалинке своего дома, рассуждает с друзьями о политике и русской судьбе — судьбе России. Это обычное явление, а не исключение».
Пресса России — в отличие от, скажем, американской — переполнена перепечатками иностранных статей с мнениями (обычно позитивными) о России. По степени критичности по отношению к своей стране, ее президенту и политической системе россияне делят весь мир на «своих» и врагов. Даже политическая оппозиция внутри страны воспринимается как представители внешних сил. Россияне очень любят читать о том, как плохо живется людям в других странах, особенно странах Западной Европы и США, как там разлагается мораль и расцветают разного рода пороки и безнравственность, как падает местная валюта и шатается экономика. Понятно, что отчасти это попытки преодолеть психологический шок, вызванный распадом страны в 1917-м и 1991-м годах, и те ужасные экономические последствия, которые этот шок вызвал. Но мне кажется, что в значительно большей степени это наследие влияния Советского Союза, граждане которого жили в глубоком и долгом отрыве от реальных новостей из-за рубежа. Кстати, в царской России ни втаптывания в грязь других государств, ни подобострастия перед ними не было. Россия ощущала себя нормальной частью Европы, и это ее ощущение не вызывало никакого отторжения ни в самой России, ни в Европе. Россия до 1917 года, мне кажется, была по своим внутренним ощущениям гораздо более самодостаточной страной, чем Россия сегодняшняя.
Россиян, в отличие от американцев, очень интересуют мировые новости, особенно если они совпадают с их мироощущением и представлениями о реальности. Любые подтверждения роли и значения своего государства в мире воспринимаются на ура. Внутри страны ситуация также прямо противоположна американской. Чем выше в управленческой иерархии находится тот или иной человек, тем обширнее его влияние на жизнь простого россиянина и тем больше интерес к нему, его действиям и решениям. Федеральные и международные новости, которые почти никто не смотрит в США, являются основой новостных программ в России. А местные новости — городские, районные и т. д. — большого интереса тут не вызывают. В США нет даже трансляций со встреч президента с губернаторами или министрами, совещаний у президента и т. д. Это, впрочем, во многом закономерно. Иными словами, россияне как бы все время смотрят в окно на мир, американцы — в зеркало на себя. Роль зеркала в Америке, в частности, играют средства массовой информации, демократические институты и гражданское общество.
Я уже писал о том, что Россия и США исторически и политически строились совершенно по-разному. Одна страна — сверху вниз, другая — снизу вверх. Власть в США также строилась в обратном, чем в России, порядке. И это различие до сих пор оказывает сильнейшее влияние на политическую и массовую культуру, систему ценностей. В России очевиден приоритет государства, его лидера, в США — приоритет личности. Если совсем утрировать, то можно сказать, что россияне верят в то, что без государства никогда не будет нормальной человеческой жизни, американцы же считают, что без человека не может быть никакого мало-мальского государства. Человек для государства, а не государство для человека — американское мотто, которое, кстати, само американское государство предсказуемо и настойчиво пытается преодолеть. Но пока безуспешно. Если американцы смотрят на мир в перевернутый бинокль, то россияне смотрят на мир в бинокль с правильной стороны, да еще с огромным приближением. Далекие для них проблемы им кажутся важными и близкими, а близких проблем — на своей улице, в своем поселке или районе — так не видно. Они стараются не замечать или не придают им значения. А если и пытаются их решать, то только через центр. Ежегодные прямые линии президента Владимира Путина являются наглядным подтверждением этого. Президент России регулярно выступает в роли политического Деда Мороза, до которого надо достучаться. Представить себе в такой роли президента США просто невозможно.
Конечно, эта книга не о России. Но мне показалось, что объяснить эту сторону американского менталитета немного легче, действуя от обратного, в данном случае от России. Когда мои российские друзья произносят знаменитую фразу «Россия — не Америка», я пытаюсь им объяснить, что речь в этой фразе должна идти не об экономике и политике, не о разнице в уровне технологического развития или военных амбициях и т. д. Россия — не Америка потому, что населяющие эти две страны люди видят себя, свое место в поселке, графстве, городке, штате или области, в стране и мире, видят роль собственного государства, политиков и президентов, видят смысл и предназначение мощи своей страны совсем по-разному. Бессмысленно сравнивать, что лучше или хуже. И то и другое — правильно, объективно и адекватно политической и бытовой культуре двух стран. Однако обеим сторонам важно понимать эту разницу, иначе мы погрязнем во взаимных обвинениях в тупости, недальновидности или лицемерии. Что, впрочем, регулярно и происходит.
Реформирование стабильности
Внутренняя политика, в отличие от внешней, очень интересует многих американцев, я бы даже сказал, подавляющее большинство из них. Они очень внимательно следят за своими местными политиками и с удовольствием читают про различные разоблачения, скандалы или предвыборную борьбу на любом уровне политической системы Соединенных Штатов. Конечно, у разных американцев разный уровень интереса к внутренней политике, однако в среднем он гораздо выше, чем у россиян. Американские журналисты с несравнимо большим удовольствием пишут про своих национальных политиков или государственные институты США, нежели про внешнеполитические дела. В электронных средствах массовой информации ситуация еще более разительная: внутренняя политика почти целиком затмевает внешнюю. Пулитцеровские и другие высокие журналистские премии чаще всего получаются авторами расследований тех или иных аспектов внутренней политики, а журналисты, раскопавшие скандалы типа Уотергейта или «Моникагейта», становятся национальными героями и попадают в учебники по истории журналистики. Все плохое, что мир знает про внутреннюю кухню США — от превышения власти полицейскими и пыток в американских военных тюрьмах до случаев коррупции в вашингтонских коридорах власти и педофилии в католической церкви США, — он знает именно от американских журналистов из американских средств массовой информации, включая, кстати, Голливуд.
Нечасто, но бывают, конечно, случаи, когда американский обыватель узнавал что-то новое про свою страну от иностранных СМИ, как, скажем, в случае с бывшим сотрудником Агентства национальной безопасности Робертом Сноуденом, рассказавшим о незаконной прослушке. Но и тогда это были исключительно англоязычные средства массовой информации, типа «Гардиан» или «Таймс». Другими словами, при всей своей аполитичности американцы в среднем в чем-то более «по-местному» политизированы, чем россияне, более информированы о своей «местной политике». Но, как я сказал уже, их интерес охватывает только внутреннюю политику, при этом он более системный и, если хотите, менее протестный.
Конечно, в США всегда можно встретить людей, помимо дипломатов, журналистов-международников и экспертов, способных серьезно поговорить на международные темы или обсудить мировую культуру, но это, как правило, будут или американцы, имеющие корни в других странах, или жители больших городов, например Нью-Йорка, Вашингтона или Чикаго, или представители американской академической среды. Отчасти это естественно. Во-первых, Америка находится слишком далеко от всех международных новостных событий, а, во-вторых, внешние события оказывают на ситуацию в стране гораздо меньшее воздействие, чем, скажем, действия Америки на ситуацию в мире. Поэтому, может быть, американцы и правы, когда обращают основное внимание на внутренний политический процесс в собственной стране. Мне кажется, это здоровый подход к делу. Даже подход к произведениям мировой культуры и искусства у американцев преувеличенно эгоистический. Они знают, что музеи США — богатейшие в мире. Америка скупает по всей планете произведения искусства и никогда ничего не продает. Поэтому простой американец рассуждает так: если есть что-то выдающееся в мире, чего нет в американских музеях, — то нам сюда это обязательно привезут и покажут. Выдающуюся книгу иностранного автора обязательно переведут и издадут на английском языке. Зачем мне лететь куда-то за тридевять земель? А для американца почти везде и есть «тридевять земель».
Но понять взгляды американцев на внутренний политический процесс, как и на факторы, которые в той или иной степени влияют на него, нельзя без хотя бы формального понимания всего политического устройства Соединенных Штатов. Повторю то, что говорил уже не раз: американцы относятся к себе со значительной долей иронии и скептицизма. Они не считают, скажем, себя самой умной или самой образованной нацией на Земле, не считают себя самыми трудолюбивыми или креативными людьми, не называют себя самым одаренным или самым продвинутым народом и т. д. Всего, что они достигли, считают сами американцы, они сумели достичь благодаря целому ряду других факторов, которые связаны не с качествами человека, а с качеством системы, которая существует в стране. В частности, системы политической. Американцы обожают устройство своей страны и верят в заложенные в него способности решать почти все проблемы, возникающие на пути прогресса США. Они, как когда-то фанатичные коммунисты, верят в абсолютный политический гений отцов-основателей своего государства, которые сумели создать систему, позволившую Америке не только выжить и просуществовать почти два с половиной века, не только стать сверхдержавой, но и продержаться в этом качестве уже три четверти столетия, при этом не подвергшись никаким серьезным изменениям или угрозам. На самом деле это феноменальное достижение в наш стремительный, быстро меняющийся политический век. Не признать этого просто невозможно.