Эта тенденция отнюдь не оборвалась с затуханием «арабской весны» и военными действиями в Сирии. Повторю: при всей своей короткой памяти, чем американцы хорошо известны в мире, они на самом деле всегда очень цепко и последовательно играют в долгую игру, в долгую стратегию в политике. Они могут — иногда очень болезненно и безнадежно — проиграть ту или иную внешнеполитическую битву, схватку за временное доминирование в том или ином регионе мира, но при этом всегда стараются выиграть всю «внешнеполитическую войну». Кто наблюдал матч по хоккею на льду с участием американских или канадских команд, поймут, что я имею в виду. Даже когда разрыв в счете не дает, казалось бы, никаких шансов на перелом в игре, а времени остается совсем мало, обе команды играют на пределе возможностей, как будто в матче установилась временная ничья. Азарт не снижается, силы никто не жалеет, о расслаблении нет и речи. И часто отстающая команда каким-то чудом выигрывает проигранный было матч или по крайней мере сводит его к ничьей.
Так американцы ведут себя и во внешней политике — с отступлениями, поражениями, обходными маневрами и прорывами, но двигаются и двигаются дальше и дальше, имея в виду конечную цель. Их не смущают временные поражения и не радуют временные победы, они упорны и очень хватки в своих намерениях, а их внешняя политика в гораздо меньшей степени связана с тем, кто именно занимает Белый дом. Во внешней политике США мне напоминают танк, который, извините за грубость, прет со своими национальными интересами, не принимая в расчет интересы тех, кого он подминает в этот момент под себя. С определенной точки зрения это очень эффективная внешняя политика.
Плохо это или хорошо для мира — вне дискуссии. Для Америки это, безусловно, хорошо. К примеру, могу напомнить, что столицы всех тех государств мира, которые героически освобождала от фашизма Советская армия в ходе Второй мировой войны, сегодня являются столицами государств — членов НАТО, а Германия, занятая в 1945 году войсками армий СССР, является одним из инициаторов широких санкций, наложенных на Россию после известных событий в Крыму и на Востоке Украины. И таких примеров — от Кубы до Вьетнама — можно привести много во всех частях света. Долгая игра американцев приносит им — пусть не сразу — ощутимые победы, а обидные проигрыши быстро забываются, не оставляя, как это случилось с СССР, слишком уж болезненных ран в исторической памяти американского народа. Под бессмысленные разговоры о «скором распаде Соединенных Штатов», «конце эпохи доллара», окончании американского доминирования и т. д., которые десятилетиями идут в России, США продолжают оставаться ведущей силой мировой экономики и политики. А все их политические противники, которым казалось, что они вот-вот возьмут верх, лежат в политических руинах разной степени измельченности.
Конечно, история — штука малосговорчивая, упрямая и своенравная, однако американская нацеленность на долгие политические игры, умение подняться над текущей ситуацией и оценить «большую картину» не может не вызывать уважения и признания. Более того, повторюсь, в целом это качество отнюдь не является чем-то присущим всему американскому обществу, американскому образу жизни и мышления, которые во многих отношениях отличаются краткосрочностью интересов, дискретностью и большой нестабильностью. Но как страна Соединенные Штаты удивительно стабильны и живучи в своем долгосрочном видении. Вот и победа в холодной войне только укрепила уверенность американской элиты и общественного мнения в правильности такого подхода. Америка как бы получила по итогам холодной войны награду за терпение и выдержку.
Но, повторюсь снова, этот «орден Победы» был получен Америкой с нагрузкой в виде изменений в системе ее собственных ценностей и приоритетов. Главное в этом изменении заключалось в том, что власти США решили, что во имя блага страны, безопасности ее граждан и благополучия ее экономики вполне можно чуть-чуть, изредка обманывать собственных соотечественников, прятать от них информацию, следить — вопреки Конституции и законам — за теми из них, кто вызывает подозрения, прослушивать телефонные разговоры и просматривать электронную почту. Демократия, по мнению самих американских властей, в определенном смысле слова делала Америку беззащитной перед врагом, ибо подразумевает открытость, прозрачность, предсказуемость и законность. Америка, по сути, в ходе холодной войны привыкла к постоянному осадному положению, к постоянной готовности к мобилизации, к чрезвычайной ситуации и необходимости моментальной контратаки, в том числе ядерной. Окончание холодной войны заметно снизило запрос на такую политику, однако события 11 сентября 2001 года вновь привлекли к ней правительственный интерес.
В России очень любят говорить — кто с иронией, а кто с убежденностью — о феномене осажденной крепости. Но мало кто понимает, что в результате холодной войны, а потом войны с терроризмом в Америке тоже есть немалое количество людей, которые чувствуют, что их страна также (вернее, для них без «также») находится в положении осажденной крепости и все вокруг стремятся ее захватить и развалить до основания, убить как можно больше американцев. Да и жители многих других стран чувствуют себя приблизительно так же. Так что не только россияне страдают (или наслаждаются) этим расстройством, но и часть жителей США вкупе с жителями многих ведущих стран мира. Вообще сегодня складывается такое впечатление, что сегодня почти каждая страна — от Турции и России до Бельгии и Малайзии — чувствует себя осажденной крепостью и ведет себя соответственно. Но Соединенные Штаты, конечно, задают тут главный тон, так как живут в режиме постоянной готовности к отражению нападения. Причем не только извне, как в годы холодной войны, но и изнутри, где могут действовать террористы.
Сам по себе распад СССР и становление независимой и демократизирующейся России не сильно повлияли на эту сторону американской политической культуры. Напротив, в истеблишменте страны за время после 1991 года укрепились два твердых убеждения. Первое заключалось в том, что Россия, мол, по своей исторической природе и национальной сути всегда стремится к экспансии и расширению, независимо от того, какой режим в ней установлен и кто ею сейчас управляет. То есть Россия в этом смысле является опасной для США страной в любом ее варианте — демократическом, коммунистическом, авторитарном и т. д. Другая позиция заключалась в том, что США должны всячески способствовать установлению демократических институтов внутри России. Если они будут созданы и начнут функционировать, то внешняя политика России будет все-таки подчинена демократическим нормам и правилам.
Таким образом, считали в Вашингтоне, можно попробовать обуздать экспансионистскую и авторитарную природу этой страны. В начале перестройки преобладали сторонники второго взгляда на Россию. Они судили об ее развитии по тому, как в ней создавались и функционировали традиционные институты демократии. Однако то, что эти институты быстро стали функционировать вопреки своим демократическим предназначениям, вносило немалое смущение в их души, взгляды и теории. Как результат, особенно после крымских событий, в США верх стали брать сторонники иной точки зрения, которые призывали судить о России (как, впрочем, и любой другой стране мира) почти вне зависимости от того, что происходило внутри ее, какова там идеология и расклад сил, а делать упор только на анализ ее внешнеполитических шагов. Таким образом, позиции традиционных реалистов в политике США постепенно брали верх над позициями идеалистов. Впрочем, никто, естественно, не гарантирует, что последние рано или поздно не сумеют отыграть свои позиции назад.
То, что «экспансионизм всегда присутствует в загадочной русской душе», а «Россия — страна, которая может мирно жить сама с собой, только непрерывно расширяясь территориально», стало отправными точками этой идеологии и отношения к России. Ни распад СССР, ни падение мирового коммунизма, ни роспуск Варшавского блока и т. д. не изменили скептического отношения многих представителей правящей в США элиты к России как государству. На мой вопрос: «С кем же США боролись в годы холодной войны — с коммунизмом или СССР?», который я постоянно задаю разным представителям истеблишмента Америки — от президентов до конгрессменов и мэров городов и политических экспертов — наиболее частый ответ, который я слышу до сих пор: «Конечно, мы воевали с СССР». Хотя потом изредка следуют уточнения насчет коммунизма, картина мира закончившейся холодной войны для многих осталась незыблемой — СССР был врагом. В какой степени врагом США сегодня является Россия — для многих в Америке неочевидно. Однако представлять некоммунистическую Россию как некий антипод коммунистического СССР они не готовы. Кто может — берет паузу для ответа, кто не может — судит по Крыму и Восточной Украине. Понятно, что ни в какой стране мира политики паузу брать не могут.
Кстати, примерно такие же рассуждения можно наблюдать в Соединенных Штатах в последние годы в отношении другой растущей мировой державы — Китая. Однако здесь американское общественное мнение проявляет гораздо большую сдержанность. И неудивительно — объем торгового товарооборота между двумя странами не оставляет места для политически рисковых шагов ни той, ни другой стороне. В американо-китайских отношениях создана мощная финансовая подушка безопасности. Настолько мощная, что она принудила власти США снизить накал критики Китая в области прав человека, а также решительно воспротивиться идее независимости Тайваня. Люди, компании и страны в американо-китайских отношениях зарабатывают деньги. В американо-российских отношениях деньги только теряются. Но даже в далеком от внешней политики общественном мнении США есть инстинктивное понимание того, что нельзя сразу раздражать обе страны — и Россию, и Китай. А вот играть на их противоречиях можно и нужно. Как это делать — вопрос пока открытый.
Напомню, что на протяжении всей второй половины XX века Соединенные Штаты в большей или меньшей степени придерживались в отношении СССР политики, предложенной еще в 1946 году Джорджем Кеннаном в «длинной телеграмме» в Вашингтон, где он обосновал невозможность нормального сотрудничества с СССР и изложил принципиальные позиции США в отношениях с Москвой как политику максимального сдерживания советской экспансии без прямого вооруженного противостояния США и СССР. Однако все эти годы американцы не переставали считать, что логика советской политической жизни, идеологический фанатизм, пренебрежение ценностью человеческой жизни и необходимость поддержания лояльности в своем социалистическом блоке может подтолкнуть советские власти к войне против Запада, даже ядерной, позволяющей уничтожить противника даже ценой собственного краха. Справедливости ради надо сказать, что такая же уверенность в агрессивности Запада, особенно США, была и у подавляющей части советского общества, а также у руководства СССР. Однако реальной войны все же не хотел никто, и любое приближение к ней каждый раз до предела активизировало переговорный процесс между Москвой и Вашингтоном.