гкий карбоновый щит в противника, словно диск на пентатлоне во время Летнего фестиваля. Гладиатор ничуть не смутился, вероятно по опыту многих схваток ожидая, что защитное поле без труда отклонит полет снаряда. Но этого не произошло. Мой круглый щит летел не настолько быстро, чтобы включилась энергетическая завеса. От удара в грудь рука стрелявшего дернулась вверх, и заряд плазмы рассеялся по экрану безопасности. Гладиатор пошатнулся.
А Гхен уже был рядом. И Сиран тоже. Я выхватил меч и бросился вслед за ними, держась за могучей спиной Гхена, чтобы не попасть под выстрел второго, еще вооруженного противника. Сервоприводы взвыли, и доспех гладиатора застопорился под ударами Гхена. Сиран отбросила его копье в сторону.
Я взмахнул мечом и ударил второго стрелка по руке с такой силой, что сработавшая защита доспеха заставила его выронить копье. Рука дернулась в сторону, сочленения брони замерли, полимерный комбинезон затвердел, словно камень. Не желая сдаваться, гладиатор выхватил с пояса нож и развернулся, пытаясь достать меня. В настоящем бою противник бы этого не сделал. Мой удар мог отрубить руку человеку в такой же экипировке, как у нас, но на самом деле гладиатор не получил повреждений. Его атака застала меня врасплох, и лезвие скользнуло по нагруднику, оставив глубокую борозду.
– Так, значит, ты не левша? – спросил я и рубанул его по бедру.
Доспех запищал и обездвижил его. Но гладиатор не упал, как обязан был поступить, и мне пришлось нанести еще один аккуратный удар, сломав лезвие ножа и обезоружив противника, а затем со звоном огреть его по голове.
И тут все кончилось – третьего гладиатора сразила Сиран с помощью остальных. Как это бывало с Криспином, я ожидал какого-то мгновения торжества, какого-то волнения, отмечающего конец битвы. Но ничего не произошло. И никогда не происходило. Схватка завершена, нить продета в иголку, и то, кем вы были прежде, с грохотом вновь обрушивается на вас. Какое-то мгновение я слышал только стук крови в ушах, чувствовал только тяжесть доспехов и боль от врезавшихся в кожу ремней. Думал только о том, как тяжело вздымается моя грудь, вдыхая густой, влажный воздух.
А затем экран безопасности внезапно перестал существовать, исступленный восторг толпы хлынул на нас, подарив мне мгновение крещендо. Потрясения. Огромного потрясения. Я задумался о том, как много людей ожидали, что мы все погибнем. Погибло восемь из нас. Двенадцать остались живы. Оглушенный шумом, я посмотрел в ложу графа. Балиан Матаро стоял под полосатым нефритово-золотым навесом, огромный, как бык, а рядом с ним – еще один худощавый мужчина. Неподалеку от него я различил черную ведьмовскую тень приора Капеллы. Граф поднял руку, его изображение появилось на экране над ложей – экране, которого я даже не замечал до этого момента.
Шум наконец затих, и над толпой разнесся усиленный динамиками голос нобиля, густой и величественный:
– Вы отлично сражались, мои мирмидонцы, отлично!
Он зааплодировал, и даже на высоте тридцати футов было видно, как блестит золото у него на пальцах, на лбу, на шее. Драгоценный металл резко выделялся на угольно-черной коже. Насколько был скромен мой отец, настолько же граф любил показную роскошь, настоящий эстет с густым, как вино, голосом.
– Могу честно сказать, никто из собравшихся здесь не думал, что станет свидетелем такого сюрприза.
Он облокотился на перила из светлого дерева.
Я взглянул вверх и только теперь заметил камеры-дроны, кружившие над полем боя. Наклонился, чтобы поднять обгоревший щит, потом шагнул к Хлысту. Мы перебросились парой слов, и этого было достаточно, чтобы понять, что с парнем все в порядке. Я огляделся и обратил внимание на лицо Гхена. Здоровяк все так же ухмылялся, но в его широко раскрытых глазах было что-то еще, кроме радости. Он перехватил мой взгляд и кивнул, сохраняя свою ухмылку. Не знаю, было ли это уважение, но я понял, что не должен больше опасаться этого человека. Кири подошла и обняла меня, тихо прошептав что-то одобрительное.
– Этот твой трюк со щитом, – сказала она, повиснув у меня на шее. – Это было дьявольски ловко.
– Ну, я просто рад, что мы справились.
Я развернулся, освобождаясь от ее объятий. Одноглазый Паллино усмехнулся, и я заметил, что он сломал зуб в схватке. Бывший легионер отдал салют, прижав кулак к груди, и слегка наклонил голову. Я ответил тем же.
Граф продолжал говорить, обращаясь скорее к толпе, чем к победителям:
– Такой битвы мы не видели уже много сезонов. Очень много. Мы чрезвычайно довольны и потому жалуем каждому из вас по пятьдесят хурасамов за отвагу.
Поднявшийся вслед за его словами радостный шум отрепетировали заранее, он должен был смыть привкус эпидемии с каждых губ и с каждого сердца.
Я коснулся своего нагрудника, под которым висел на шнурке фамильный перстень Марло.
«Хлеба и зрелищ».
Глава 37Никогда не умрем
Мы отпраздновали победу в городе, переходя со своими призовыми из бара в бар, пока деньги и темнота не растаяли к восходу огненного солнца. Многие из моих товарищей вряд ли вспомнили бы какие-то подробности этого вечера, но в моей памяти они сохранились отчетливо. Я ничего не покупал, сберегая каждый бит, каждую помятую пятикаспумную банкноту своей части премии. Я должен был думать о корабле. Да и пить мне на самом деле не хотелось. Никому из нас не хотелось. Тратили деньги только те, кто не заботился о завтрашнем дне. А я ни о чем другом и не думал.
Вы можете решить, что это был печальный вечер, что мы поднимали стаканы за Кеддвена и других погибших. Отчасти так и вышло, а на следующий день нам предстояло принести жертвы иконам Смерти и Храбрости. Но пока мы веселились, потому что были молоды и сильны и верили в этот момент в свое бессмертие. Мы выпили за убитых, а потом несколько раз за самих себя, и пусть наутро многие говорили, что хотели бы умереть, они имели в виду совсем другое. К дьяволу головную боль, ибо она быстро проходит, и мы чувствовали, что никогда не умрем.
Это была первая из множества побед. Со временем наш небольшой отряд мирмидонцев стал известен, и любители Колоссо начали узнавать и приветствовать нас. Теперь я проходил с гордо поднятой головой по тем улицам, где когда-то убегал или прятался от префектов и своих приятелей-преступников. Я мало что могу рассказать о том праздновании, – да и обо всех остальных, – но в какой-то момент мы снова забрели в Белый район, к огромному зданию колизея. Прошли в бледно-красном утреннем свете мимо кафе с железной оградой. Темное небо лишь слегка окрасилось заревом рассвета, дул по-ночному холодный и сырой, как дыхание подземелья, ветер. Вид этого кафе чем-то взволновал меня, и я вернулся к разговору с Паллино и Эларой – еще одной из ветеранов бойцовских ям. Элара не сражалась в тот день, потому что была в другой команде, но все прекрасно знали, что они с Паллино любовники и он пригласил ее в нашу компанию.
– Но послушайте, – сказал я слегка заплетающимся языком, – мы не можем драться всю жизнь. – Я неопределенно махнул рукой. – Мы с Хлыстом уже обо всем договорились. Когда закончится контракт, мы заберем деньги и купим звездолет.
Произнося эти слова, я пошатнулся и ударился о перила всего в трех ярдах от того столика, где целую жизнь назад старик Кроу помогал мне прятаться от префектов.
– Всего через год? – Паллино почесал щетину на подбородке, не падая только потому, что Элара повисла у него на локте. – За шесть тысяч ты не купишь даже дырявое ведро. Для этого нужно гораздо больше денег.
Я улыбнулся, слегка покачиваясь.
– Поэтому я и решил поговорить с вами. – Я положил руку на плечо Паллино. – Ты ведь был легионером – тридцать лет, правильно? – Я нарочно уменьшил срок. – Должно быть, тебе осточертела такая жизнь.
– Э-э, парень, дважды по двадцать лет, и тебе это хорошо известно! – проворчал Паллино и подтянул к себе Элару; она взвизгнула, а старый мирмидонец объявил громким, пьяным голосом: – В первый раз я окропил свой меч еще на Сулисе!
Элара легонько шлепнула его:
– Все это знают, милый.
– Я убил сорок Бледных во славу его величества! – сообщил Паллино всем, кто мог его слышать, и мягко подтолкнул меня. – Ты понял, да? Не тебя. Императора, а не Импер-Адра.
Я понимал, что сейчас не время для такого разговора, но все мы были пьяны, возбуждены вкусом крови и нашей победой.
– Мы с Хлыстом подумали, что вы вдвоем, возможно, захотите улететь с нами. Послушайте. Мы можем купить корабль на паях…
– Поговорим об этом позже, – сказала Элара, оглядываясь через плечо туда, где почти трезвый Хлыст помогал совсем ослабевшему Эрдро. – Если мальчик-шлюха не отбросит копыта до Летнего фестиваля.
– Не дождетесь! – огрызнулся Хлыст, расхрабрившись от вина и оттого, что остался в живых; лицо его пылало ярче, чем огненно-рыжие волосы. – Я заставлю тебя подавиться собственными словами!
– Будем надеяться, приятель, – ответила она, не обращая внимания на Кири, требующую, чтобы парня оставили в покое. – Но год – очень большой срок. Это просто чудо, что я и старина Пал все еще брыкаемся после наших трех и пяти!
Единственный глаз Паллино удивленно округлился.
– Чудо? Ничего подобного, женщина. Это просто мастерство!
И тут ветеран разразился еще одной всем давно известной тирадой о том, что гладиаторы – не настоящие солдаты и не могут сравниться с теми, кто побывал на войне. Он ударил себя в грудь, почти точно изображая легионерский салют.
– Я заплатил глазом за то, чтобы остаться в живых. Этим неженкам в зеленой броне ничего похожего и не снилось.
Он закашлялся, с трудом стоя на ногах, несмотря на то что Элара его поддерживала.
Я раздраженно покачал головой. Мне нравился Паллино. Его грубоватое очарование и бравада перекликались с каким-то древним атавизмом в моей душе, словно бы он был – пользуясь словами Хлыста – достойным человеком. Хотя в его времена под этим понималось только одно: в нем чувствовалось благородство и он никогда не терял голову даже в самой гуще схватки, как и подобает ветерану с сорокалетним стажем. Я часто размышлял о том, сколько же ему на самом деле, и подозревал, что в нем есть капля-другая патрицианской крови. Ему никак не могло быть меньше шестидесяти, а возможно, и шестидесяти пяти стандартных лет, но двигался он как пятидесятилетний мужчина, словно бы собранный из крепкого рога и дубленой кожи.