Я всего-навсего осталась лежать на столе, слушая, как он уходит. Свет Синдзи забрал с собой.
В коридоре фрегата было пусто и тускло.
«Куда всю энергию перенаправили?» — подумала я, двигаясь вдоль стенки. После душа мне стало легче, и мысли прояснились, но в голове срочно потребовались новые спасательные дамбы, потому что уже начало затапливать.
И все, и хватит. Переживу.
Каюта не изменилась, здесь все было как раньше, только теперь больше некуда мне бегать от кошмаров. Я поскладывала разбросанные вещи и улеглась на кровать, подтянув колени к груди. Думать не хотелось, да и нельзя было думать, если уж совсем строго разобраться. Но я точно знала: рано или поздно придется заснуть, и теперь вообще не факт, что я оттуда вернусь.
К Майе. Увы, пора.
Ибуки сидела за столом и ковырялась в манипуляторе скафандра. Тестерная отвертка щедро выводила данные на голо-панель, и Майя, сдувая с лица челку, смотрела больше на экран, чем туда, где ковырялась.
— Привет, — сказала я, садясь напротив.
— А, привет. Сейчас.
Ибуки несколькими движениями загнала детали на место, и манипулятор с тонким свистом сложился.
— Ну, что скажешь? — поинтересовалась докторша и икнула. — Или ты так — выпить пришла? За упокой, так сказать?
Я обхватила себя руками и фыркнула:
— Нет. Я хочу попросить тебя помочь мне.
Майя потерла висок пальцем и смешно наморщила носик:
— А с чего это ты? Я думала, по части психоанализа у тебя проходит секс с Синдзи.
— Нет, — сказала я. Отчетливое понимание, что зря я пришла, кололось в виске. Простое «нет» без сопровождения ругательств обошлось мне очень и очень дорого.
— Ладно, извини, — сказала Майя, вставая. — Пойдем.
Мы пошли. Я смотрела на худую докторшу, на ее слегка сутулую спину и думала, что ей, наверное, нелегко. Чисто по-женски нелегко. Так бывает в наш век, и во все века, наверное, было, что одержимость идеей иногда дает сбой, и человек оглядывается, а вокруг — никого, и чего-то странно-интересного хочется, и небо уже не такое голубое (розовое, зеленое, синее). Интересно, сколько раз за свою жизнь она уже выходила из строго-научной скорлупы?
— Давай с самого начала, Аска.
Я ее не видела. Ибуки устроилась где-то за моей спиной, на висках висели очень противные липучки, а над головой снова была лампа.
— Майя… Можно свет погасить?
— Что? А, хорошо. Только не засни, смотри мне.
«О, Ибуки, это вряд ли. Это очень вряд ли».
Я вспоминала свою жизнь. Как меня привели в большой-большой зал, как там была только крепкая мамина рука, хотя самой мамы в памяти не было. Добрый улыбчивый дядя подсадил меня в странную капсулу, погладил по голове, и так — вжав головешку в плечи, напуганная, с голубыми глазищами в пол-лица — я погрузилась в темноту. Потом было первое в моей жизни слияние с машиной, о котором я не запомнила ничего, кроме давящего ужаса клаустрофобии. Мне казалось, что это не фреймы компьютера, а меня заперли в душной коробке, по которой пульсирует охлаждающая жидкость.
И это был первый случай, когда я, еще не помня мамы, услышала лейтмотив своей жизни.
«Ты самая лучшая, доченька».
Он варьировался, он плавал, набирал обертонов, он играл и кружился: «Ты умничка, доченька». Лейтмотив настырно долбился мне в затылок басами: «Ты так стараешься, доченька». А еще менялась мамина рука. Она поначалу была твердой и уверенной, ласковой, но чем сильнее расширялся мой мир, чем больше было воспоминаний, тем меньше мне нравились прикосновения. В них появилась дрожь, ладонь часто была покрыта липким потом, и я гадливо съеживалась под взглядом, в котором горела лихорадка.
— Когда ей поставили диагноз?
— Мне было четырнадцать.
Я нахмурилась. Что-то болело там, в эти четырнадцать лет. Планеты выгорали по всему космосу, мы вяло воевали с баронианцами в пятый раз, до этих шерстистых все не доходило, кто такие люди, и мы им объясняли.
Новости пестрели пожарами и орбитальными бомбардировками. Там было много ненависти — и бормотание, мельтешение телевизора не умолкало ни на секунду. Я — подстароста первого курса космоходки, ходила по опустевшей квартире, я смотрела на свою мечту и сосала, как леденец, сладкую мысль: мне больше не надо быть лучшей.
Больно. Черт, как больно.
Что-то там было страшное, в эти четырнадцать лет.
— Почему ты молчишь?
Возраст. Может, парень? Нет, я никогда не маялась такой дурью: я ведь лучшая. Все свои странные желания и тепло я сгоняла гимнастикой и зубрежкой. Мир парней пришел позже, после наблюдений за сверстницами, которым повезло — или не повезло — с матерями.
Может, по учебе что-то? Да, могло быть. Я впервые сорвалась, когда пришлось пожертвовать экипажем в задаче по уклонению.
Нет, нет. Что-то другое. Очень другое.
— Хорошо, Аска. Пока остановимся здесь. Какой твой самый страшный кошмар?
Я вспомнила Хикари и улыбнулась. Черт, я улыбнулась. Гори в аду, староста Хораки, но ты даже близко не подходишь к тому, что я видела раньше.
— Я стояла в очереди на принудительное донорство.
— Что?
— Да.
В непроглядном черниле комнаты голос Майи казался еще более удивленным, чем должен был. А я вспоминала ту феерию ужаса, которая ожила в моем сне — во сне шестнадцатилетней девушки.
— Хочешь сказать, что тебя разрезали на органы?
— Нет, Майя. Я просто потеряла гражданство и стояла в очереди. Передо мной было человек пятьсот, назад я не оборачивалась. Я просто там стояла.
Бесконечная цепочка медленно втягивалась под флаг Империи, который сиял так ярко, что, казалось, он сам уже вырезал глаза. Я стояла, и мне было так жутко, так невыносимо, что я проснулась, едва человек впереди — четыреста девяносто девятый, допустим, — сделал шаг вперед и стал четыреста девяносто восьмым.
К счастью, соседка по комнате заметила, что я проснулась с остановившимся сердцем.
— Хорошо. Пока хватит.
Майя зажгла свет, и я невольно зашипела: лампа на миг показалась мне тем самым флагом. Ибуки коснулась пальцами моих висков и сняла липучки с проводами.
— Предварительно: ты закрыла в себе что-то очень сложное, — докторша икнула, возясь у меня за спиной. — Ты боишься перестать быть собой, у тебя крупные проблемы с матерью, но это все не главное. Главное — это то самое закрытое воспоминание. Я проанализирую данные — и продолжим. Завтра, например.
Она меня раскусила, подумала я. Так легко.
— Ну и чисто по-человечески…
Я встала с кровати и обернулась. Ибуки достала бутылку ликера и с задумчивым выражением налила себе половину бокала. «Спивается она, что ли?»
— Чисто по-человечески, Аска, я не могу понять, почему таких берут в инквизицию.
Мне холодно. Слышите все? Мне холодно.
Я чувствую себя все хуже, и мои ощущения уже не имеют ничего общего с миром живых. Кажется, я спала даже — впрочем, тут мне не стоит ни за что ручаться. Например, Синдзи вроде говорил, что хочет обо мне с кем-то поговорить.
Классно этому кому-то, потому что говорить со мной обормот упорно не хочет.
Я пыталась узнать, связался ли он с Рыжим Торговцем, но Синдзи обошел меня прямо посреди коридора, а я осталась там с мыслью, что меня только что избили. «И это после всего, что я сделала! Я — я! — вытащила твою жопу из-под „Тени“! Я выиграла для тебя работу у Яуллиса! Я лучший пилот, я лучшая на этом корабле!»
«Ты самая лучшая, доченька».
Я вскочила, одним взмахом раскрытой ладони порвала силиконовую подушку и воткнула кулаки себе в лицо. Что ж ты, такая лучшая, ему это все не сказала? Что ж ты его с ног не сбила и не отхлестала по морде — какая ты лучшая, какой ты молодец, и как ты его хочешь, а он, сука такая, из-за твоего затмения мозгов тобой брезгует?
Адреналин морозными сверлами вгрызался в тело, и мне хотелось действовать.
Что угодно делать — просто действовать.
Встать. К обормоту? Нет. Не хочу видеть отвращения. Впрочем…
Дверь в каюту Нагисы я с первого раза открыть не смогла. Просто подзабыла команду — а капитанские полномочия, как ни странно, Синдзи мне оставил. «Ну еще бы, — улыбнулась я. — Вдруг снова потребуется всех спасать, и будет внезапно все равно, что там у спасителя в голове».
— Эй, — позвала я. — Подъем.
Нагиса подскочил и сел в кровати, подслеповато шаря взглядом по затемненной каюте.
— Свет, — коротко распорядился он, но разгореться ничего не успело.
— Погасить.
— Что… Что тебе нужно?
«Тупица», — подумала я.
— Подсказываю. Весь — можешь не вставать.
Я, шатаясь, шла по коридору.
Он меня выпотрошил. Я даже не знаю, как это объяснить себе, даже не знаю, как это понять. В какой-то момент удовольствие стало болью, а потом меня вывернуло наизнанку. Алый взгляд стал водоворотом — и я ушла туда, выдернутая из самой гущи ощущений. Я уходила — еще не остывшая, горячая, получившая немного простейшего тепла.
Я снова уходила на дежурства, снова видела первый корабль, вернувшийся из зазеркалья, меня били на тренировках, я стирала строчки своих писем, меня неуверенно обнимал мой первый парень.
Глаза были повсюду — они ножами взрезали меня, вытаскивая секундные мысли.
Нагиса шел рядом со мной, а его глаза кружили вокруг.
— Ты получила свое от меня, а я от тебя — свое.
«Ты получил меня, ублюдок», — хотела сказать я, но поняла, что он и впрямь получил меня, просто чуть не так, как я рассчитывала.
Каору остановился. Перед ним сидела маленькая девочка — совсем кроха еще, в персиковом платьице и с копной непослушных рыжих волос.
— Эй! — сказал Каору. — Привет.
Я замерла, а потом рванула за ним. Он склонился над сидящей девочкой и потрепал ее по головке. Малышка улыбнулась доверчивой улыбкой и смотрела только на него, а я все бежала к ней — к ним — и кричала, кричала что-то, кажется: эй, ты, ублюдок, отойди от нее, не смей. Когда, запыхавшись, я наконец приблизилась, с меня ручьями лил пот, как после спарринга в центрифуге. И я опоздала.