честолюбия. «Как хорошо, — думал он, — как удивительно хорошо, что это счастье пришло ко мне!»
Последний звук долго-долго трепетал в полной тишине. Обычные человеческие рукоплескания разрушили волшебство.
— Да хлопай же, папка, ну как тебе не стыдно!
Раскрасневшаяся, веселая (почему веселая?!), Люда изо всех сил хлопала в ладоши, устремив навстречу пианисту немигающий, ждущий взгляд.
— Людмила, перестань! — строго сказал Катенин и взял ее под руку. — Пойдем!
— Как он хорош, папа! — прошептала она возбужденно.
— Он больше не выйдет, пойдем.
— Какая у него техника, папа! Ты помнишь, как он сыграл это место?.. — Она напела фразу, проведя в воздухе, как по клавишам, быстрыми пальцами.
— Тебе захотелось играть? — с пробудившейся нежностью спросил он. — Играть вот так, как он?
— Ой, куда мне! Но знаешь, папка… — Она прижалась к плечу отца, таинственно улыбаясь. — Если сказать правду… больше всего мне хочется пойти к нему!
— К нему? Зачем?
— Ах, боже мой, это нетрудно объяснить. Я пианистка, приехала в Москву совершенствоваться, мне понравилась его трактовка… да мало ли что!
— Ты с ума сошла!
— Не ворчи, папунька, не становись скучным! Я не девочка. И потом у нас, музыкантов, все это проще. Я уверена, он будет только рад. Он такой милый!
— Ну, ладно. — Внутренне сжавшись, он покорно протискивался за нею к буфету. — Что ты будешь пить, лимонад?
Как только стал известен день и час заседания, Катенин начал готовиться к схваткам с возможными оппонентами. Разговор с Ароном мог бы успокоить его, но Арону, видимо, было не до чужих волнений. Он сам заехал в гостиницу, как всегда, бодрый и оживленный, но на этот раз бодрость была нервозной, оживление искусственным. Арон пошутил с Людой, сослался на сумасшедшую загрузку и через несколько минут уехал. Катенин вышел проводить его в коридор гостиницы.
— Арон, у тебя неприятности?
— Ты Блока помнишь? — вместо ответа спросил Арон. — «И вечный бой. Покой нам только снится». Вот это оно и есть.
— Что-нибудь серьезное?
Арон молчал, поглядывая на Катенина сквозь прищуренные ресницы.
— Я, конечно, беспартийный. И, может быть, не имею права…
— Ты за событиями в Испании следишь? Пятая колонна — слыхал, что это такое? Притаилась и гадит исподтишка. Ты спрашиваешь, серьезное ли. Само время очень серьезное. Фашизм прет напролом и ползет по-змеиному. Кто может поручиться, что и у нас не действуют агенты пятой колонны?
— Но…
— А вот это «но» приходится иногда доказывать. И бывает всего труднее доказать, что ты не верблюд.
— Я только не понимаю, как в отношении таких, как ты… Арон невесело усмехнулся.
— Я бы тоже хотел все понимать. — И, взбодрившись: — Ну, до скорого! Не дрейфь! Все покатится как по маслу.
В назначенный час никого еще не было, кроме главного инженера Колокольникова — представительного мужчины в каких-то необычных очках с очень толстой оправой. Колокольников сразу предупредил, что начинает работать с понедельника и только тогда сумеет ознакомиться с проектом, «что, впрочем, не беда, так как изучили его весьма авторитетные специалисты!»
Авторитетные специалисты съезжались медленно. Празднично сияющий Олесов встречал их у дверей и вел прямо к стендам.
— Прошу познакомиться с чертежами.
Когда консультанты, проходя вдоль стендов, переговаривались между собой о посторонних делах, Катенин холодел и терял надежду. Когда кто-нибудь из них задерживался и начинал рассматривать чертежи, Катенина бросало в жар. Все казались очень важными и не обращали никакого внимания на автора проекта. Арона еще не было. Главный энтузиаст Алымов куда-то исчез.
Но вот появился Арон — свежевыбритый, благоухающий одеколоном, улыбчивый. Если присмотреться, можно было заметить, что он осунулся и несколько взвинчен, но гораздо заметнее было то, что с его приходом чинная скука ожидания кончилась. Арон был со всеми знаком и как будто со всеми дружен, он умело втянул Катенина в общую беседу.
— Сейчас мы за вас ка-ак примемся, изобретатель! — шутливо посулил Арон, и все заулыбались.
Так они и расселись вокруг длинного стола — с улыбками на лицах. Только два человека не поддались воздействию Арона: маленький седеющий профессор Вадецкий, который заносчиво вскидывал голову на тонкой шее, подпертой тугим, накрахмаленным воротничком, да массивный, угрюмый работник наркомата Бурмин, которого Федя Голь почтительным шепотом определил: «Мамонт». Про Вадецкого тот же Федя шепнул: «Злыдня». К удивлению Катенина, Федя окрестил Глазетовым Гробом изысканно-вежливого профессора Граба, успевшего пленить Всеволода Сергеевича приветливыми улыбками и полным отсутствием важности, — а ведь Граб был крупнейшим ученым, перед ним заискивал и Вадецкий.
В последнюю минуту (Олесов уже начал вступительную речь) в кабинет быстрыми, энергичными шажками вошел немолодой сухощавый человечек с примечательными глазами, которые сверкали как бы впереди него, подобно фарам, оповещающим о приближении автомобиля.
— Стадник пришел! — обрадованно шепнул Федя.
Катенин помнил, что Стадник — один из ответственных работников наркомата, но не знал, почему его приход так важен. Стадник не сел к столу, а направился к стендам и начал изучать чертежи один за другим, то кивая головой, то непонятно морщась и выпячивая узкие губы.
Поздравив собравшихся с обсуждением первого проекта, Олесов спросил, хотят ли члены комиссии выслушать доклад.
— Зачем? — быстро откликнулся профессор Граб и глянул на часы. — Было бы экономней прямо приступить к обсуждению.
Катенин собирался возразить, но члены комиссии поддержали Граба, и Всеволод Сергеевич с тоской сообразил, что долгожданное заседание, которое было для него судьбой, для всех остальных всего лишь одно из многих заседаний. Вероятно, они относятся к проблеме подземной газификации угля с интересом, иначе зачем бы им входить в комиссию! — но у каждого в его научной деятельности встречается немало интересных проблем, гораздо более близких…
— Суть ясна, — добавил Граб. — Я проект просмотрел. Считаю его интересным.
Все ждали, что последует продолжение, но Глазетовый Гроб, обаятельно улыбнувшись Катенину, вынул из портфеля пачку бумаг и углубился в чтение.
Арон сжато, не вдаваясь в подробности, оценил достоинства проекта, подчеркнув оригинальность метода взрывов.
— Теперь дело за испытаниями в природных условиях!
Катенину задали несколько второстепенных вопросов, но подробно ответить ему не удалось.
— Понятно же! — сказал Граб и снова зашелестел бумагами.
Затем дверь распахнулась от толчка, и Алымов, непривычно согнувшись, ввел под руку крупного старца с патриаршей бородой. Старец прошел к дивану, стуча массивной палкой, вытер платком лицо и сказал неожиданно высоким голосом:
— Извините, запоздал. И вовсе не мог, да вот Константин Павлович выкрал меня и увез, аки полонянку.
Это был академик Лахтин, одно из светил, в чьем сиянии тускнеют даже такие звезды, как профессор Граб; тот, не долистав, поспешно сунул бумаги обратно в портфель.
Выступавший в это время Вадецкий замер на полуслове. Лахтин уселся на диване и, отдуваясь, прикрыл тяжелыми веками свои голубые смешливые глаза. Вадецкий торопливо закончил речь, избегая четких определений. Катенин с трудом уловил, что Вадецкий «мало верит» в возможность подземной газификации угля, хотя и признает необходимость попыток в этом направлении, что он приветствует удачный замысел проекта, хотя и не уверен в «конечной результативности».
Стадник оторвался от чертежей и вперил в лицо Вадецкого свои глаза-фары;
— Можно просить вас уточнить свое мнение специалиста относительно данного проекта?
Академик Лахтин отчетливо хмыкнул, не поднимая век.
Вадецкий слегка покраснел, но ответил благодушно:
— Вы прослушали, Арсений Львович, я с самого начала присоединил свой голос к положительной оценке Андрея Андреевича и Арона Борисовича. Желательно провести испытания.
Стадник кивнул головой, взглядом нашел Катенина и произнес задумчиво, как бы адресуясь к нему одному:
— Да, да, конечно. Нужны испытания. Нужно начать. Но… — И в упор: — Товарищ Катенин, неужели никак нельзя обойтись без подземных работ?
Профессор Граб досадливо пожал плечами.
— Я пробовал, — сказал Катенин, вставая. — Мне удалось свести подземный труд шахтеров до минимума…
Он сделал шаг к стендам, чтобы пояснить на чертежах, как пойдет процесс, но его остановил голос профессора Граба:
— Да ведь понятно!
Вадецкий, обернувшись к академику и сохраняя на лице вопрошающее выражение, сказал тем не менее вполне убежденно:
— Проект потому и хорош, что не выходит за рамки возможного. Расчеты на полную ликвидацию подземного труда пока совершенно беспочвенны.
«Мамонт» Бурмин перекрыл его голос веселым басом:
— Шахтеры под землю идти не боятся, был бы уголек!
Стадник так стремительно обернулся к нему, что Катенину показалось — сейчас он бросится на Бурмина.
— Шахтеры и обушком уголь рубали, — быстро сказал он. — Однако мы с вами предпочитаем врубовую машину и мечтаем о горном комбайне! Если брать задачу подземной газификации во всем объеме, как брал ее Владимир Ильич Ленин, то конечная цель — ликвидация подземного труда людей. Это не только техническая, но и гуманистическая задача — избавить людей от самого тяжелого и опасного труда!
Стадник помолчал, вздохнул и задал новый вопрос:
— Товарищ Катенин, я, может, не понимаю, но скажите: неужели нельзя, никак нельзя обойтись без предварительного дробления угля?
Катенин понимал, что Стадник заметил уязвимые моста проекта, и готов был отвечать откровенно, чтобы вызвать наконец большой разговор по существу дела, однако Колокольников поднял ладонь, удерживая Катенина, и мягко сказал Стаднику:
— Вы не совсем знакомы с вопросом, Арсений Львович. Конечно, нельзя. Достаточно ознакомиться с обычным газогенератором…