Четвертый, заключительный этап жизни благочестивого индуса называется санньяса. Стремясь к мокше, индиец становится странствующим нищим, разрывает все отношения и кармические связи, оставляет жену и детей и в полном одиночестве начинает последний путь в поисках убежища для своей души. «Спасение» означает освобождение, не рай, а освобождение от обязательств, настоящего и будущего, новых рождений, и, соответственно, отказ от любой собственности, от необходимости работать и зарабатывать, отказ от желаний, привязанностей, чувств, страхов и беспокойств. Он не сожалеет, потому что сожаления порождают новые привязанности и увеличивают кармический долг. Ни скорби, ни печали, ни надежды. Он пассивен и спокоен, и он остается безучастным, даже если вынужден продолжать какую-то деятельность. Подобно старикам-эскимосам, которые в одиночку уходят бродить во льдах, пожилые индийцы отправляются в пустыню или горы, или идут в паломничество к Матери Ганге, где вдалеке от шума и людской суеты совершают последний вздох, обретя мир со своим прошлым и богами, ничего не желая, ничего не боясь, ни о чем не сожалея. Шанти, шанти, шанти.
За последние полтора века традиционные кастовые и классовые устои изменились сначала под влиянием западной цивилизации, затем благодаря обретению Индией независимости. Самое серьезное изменение произошло в конце XIX века, когда место индийских князей, махараджей, набобов и брахманов заняли британские государственные служащие, которые сформировали класс так называемых супер-брахманов, «сахибов». С появлением института Индийской гражданской службы (ИГС), британцы стали допускать к правлению талантливых индийцев, выучивших английский язык и получивших западное образование, они тоже приобретали статус супер-брахманов. Благодаря этому в социальном плане наличие образования теоретически стало более значимым фактором, чем рождение. Хотя, как правило, чем выше было джати, из которого происходил человек, тем больше он имел возможностей для получения высшего образования. Поэтому представители первого национального правительства — Банерджи и Ранади, Гокалы и Тилаки — все они были выходцами из семей брахманов Бенгалии, Махараштры или Мадраса. Талантливые парсы и мусульмане, христиане и сикхи также могли добраться до верхней ступени скользкой классовой лестницы, если обладали острым умом и способностью удержаться в седле, преодолевая возникающие, порой довольно серьезные, препятствия.
Итак, еще до обретения Индией независимости и в гораздо большей степени после появился новый класс, который быстро приобрел черты, свойственные существующей кастовой системе, такие как эндогамия, этикет приема пищи, профессиональная и должностная идентичность, сходные предпочтения в одежде, жилье, мебели, увлечениях, отдыхе и развлечениях. Все его представители записывались в одни и те же индийские или западные частные школы, работали чиновниками в ИГС или занимали офицерские должности в армии, жили в одних районах и выбирали супругов в своем кругу. Так, например, мистер Джинна, адвокат британского суда в Бомбее, будучи выходцем из мусульманской семьи, полюбил дочь князя парсов Рутти Петит и женился на ней, а дочь кашмирского пандита Индира Неру вышла замуж за адвоката из парсов Фероза Ганди, их сыновья (Санджай и Раджив) полюбили и взяли в жены, соответственно, юную сикхскую модель из Нью-Дели и итальянку, студентку Кэмбриджа.
Новый высший класс в Индии составляли не только брахманы и князья, и даже не только индийцы по рождению, при этом он сохранял свою закрытость, клановость и некоторую причудливость. Его представители, как правило, «заканчивали» лучшие или «приемлемые» учебные заведения, те, оплату которых могли себе позволить их семьи. То же можно сказать и о врачах, адвокатах, судьях и менеджерах высшего звена. Хотя в их случае благоприятное воздействие оказали установленные с момента обретения Индией независимости обязательные квоты, обеспечивающие неприкасаемым места в медицинских институтах, равно как аналогичные квоты для получения должностей государственных служащих, все это стало результатом реформ, наиболее драматично воспринятых высшим классом. Дважды рожденные индусы не всегда благосклонно относятся к современным изменениям. Более того, в наши дни в городах штатов Махараштра, Гуджарат, Уттар-Прадеш и Бихар все чаще и чаще отмечаются вспышки насилия, спровоцированные представителями индийской «золотой молодежи», которые нападают на далитов, мусульман или буддистов, сжигают их дома. Их раздражают те, кто пытается разбогатеть, выучиться на врачей и т. д.
Как это ни парадоксально, но открывшиеся возможности только усилили у далитов «сознание неприкасаемых», хотя призваны были, напротив, устранить историческую несправедливость и их «устраненность» из общества. Становление Индии как демократического государства вызвало возрождение полузабытой «внутрикастовой солидарности» и среди представителей других (небрахманических) сословий. Принимая участие в выборах, политики разных партий предпочитают обращаться к представителям своей касты, говорить на диалекте своего региона. И вполне понятно, что они находят живой отклик у своего электората, причиной тому и традиционная лояльность, и открывающиеся современные перспективы. Предполагается, что избранные таким образом представители каст «отплатят» своим братьям по джати, защищая в правительственных органах их интересы, обеспечивая их бизнес государственными заказами и защищая их от наказания за мелкие или даже крупные правонарушения.
Болезни современной политики, которые ассоциируются у нас с джексоновским «порк-баррелизмом»[26] или с «Боссом» Твидом и Таммани-холлом, существуют и процветают и в современной Индии. Заигрывания боссов Демократической партии США (особенно Уильяма Твида) с этническими и религиозными меньшинствами, раздачи подарков беднякам, подкуп лидеров конкурирующих политических групп сделали Таммани-холл синонимом политической коррупции и неразборчивости в средствах. Премьер-министр Неру выступал против скованности общества независимой Индии кастовой системой, он посвятил свою жизнь реформам, которые должны были принести всем свободу и равные возможности, положить конец политической коррупции, эксплуатации и социальному разделению. Но освобождение от британского правления привело к возрождению древней индийской кастовой и клановой системы, к движению за «возвращение к бирадари»[27]. Неписанными мантрами местных выборов стал лозунг «Все для нашей касты» и рассуждения о плохой карме представителей других каст. Немногочисленные брахманы, тысячелетиями обладавшие почти божественным влиянием, вдруг обнаружили, что их дискриминирует толпа неграмотных политиков, которые собрали достаточно голосов, чтобы получить места в районных органах власти и даже в Лок сабхе в Нью-Дели, просто декларируя популистские лозунги и играя на самых низких человеческих качествах — жадности, лживости, взяточничестве и предрассудках.
Представители свергнутой аристократии и брахманической элиты жаловались, что демократия разрушила Индию. И ответственность за это лежит на представителях «низов» как в древнем, так и в современном смысле этого слова. Избранными в органы власти часто оказывались, находившиеся за решеткой, представители туги — индийские бандиты, поклонявшиеся богине Кали и приносившие ей в жертву задушенных людей. Даже лидеры национального уровня не скрывали своих кастовых предпочтений. Так, например, Чоундхари Чаран Сингх (1902–1987), происходивший из крестьян этнической группы джат, никогда не забывал о своих корнях и всегда получал голоса и поддержку своих собратьев. Зимой 1979 года, когда победила партия Джаната, он получил пост министра внутренних дел, затем вице-премьера, и, наконец, примерно через месяц стал премьер-министром. В 1977 году полмиллиона крестьян джатов приехали на своих запряженных волами повозках из Харьяны и Уттар-Прадеша в Нью-Дели, чтобы поздравить Сингха с 75-летием, они заблокировали движение автомобилей в сердце современной Индии, чтобы доказать силу традиций прошлого. Десять лет спустя еще полмиллиона скорбящих джатов пришли в Дели на церемонию кремации бывшего премьер-министра, которая состоялась вблизи священного Радж Гхата Махатмы Ганди. Сын Чоундхари Чарана Сингха, Аджит Сингх, занялся политикой в 1987 году и стал членом кабинета министров в 1990-м.
Итак, колесо повернулось: многие из тех, кто был наверху, без каких бы то ни было гонений и притеснений, оказались в безвестности, а иные переместились из низов древнего индийского общества в пяти— и семизвездочные отели современной Индии, с их бизнес-ланчами и банкетами в прохладных залах под пение струн. Варианты кастовой системы в разных штатах отличаются, хотя в целом она представляет джати брахманов, небрахманов и далитов, отношения между которыми регулируются частичным или полным разрешением или запретом на общение. Около 5 % населения современной Индии родились в одном из сотен джати брахманов, от кашмирских пандитов на севере до брахманов-намбудири из Кералы, от читпавинов Махараштры до вадама-смарт из Тамилнада. Двадцать процентов рождены как отверженные, бывшие неприкасаемые далиты, и у них также есть множество своих эндогамных джати, считающих друг друга более низкими по статусу. Большая часть индусского населения Индии занимает нишу между возвышенными брахманами и неприкасаемыми. Большинство из этих средних каст составляют дважды рожденные торговцы и землевладельцы, многие из которых в наши дни переехали в города и, получив высшее образование, освоили современные профессии. Оставшаяся четверть индусов Индии — безземельные крестьяне и рабочие, рожденные в касте темнокожих шудр; за недостатком средств они занимают самое дно социальной иерархии, место еще более низкое, чем то, которое они традиционно занимали, они пополняют ряды деревенских и городских нищих, превращая Индию в континент, населенный страждущими, из последних сил выживающими людьми.