INFERNALIANA. Французская готическая проза XVIII–XIX веков — страница 135 из 146

Из-за нехватки сна путешественники предрасположены к дрожи; вечер был весьма холодным, настоящим предвестником зимы. Так что, когда возле моих ног занялась охапка побегов виноградной лозы, брошенная в очаг вместе с двумя или тремя поленьями, я почувствовал себя значительно лучше.

Поставив ноги на подставку для дров и удобно устроившись в креслах, кожаная обивка которых давно потемнела, мы, разумеется, говорили о Боге.

Я устал; я слушал, но не отвечал.

— Подводя итог, — сказал мне Мокомб, вставая, — мы являемся в мир, чтобы доказать — нашими делами, нашими мыслями, нашими словами и нашей борьбой с Природой, — доказать, что в нас достаточно веса.{453}

И он закончил цитатой из Жозефа де Местра: «Между Человеком и Богом стоит только Гордыня».{454}

— И все же, — сказал я ему, — мы имеем честь существовать (мы, избалованные дети Природы) в век, освещенный Разумом!

— Но лучше предпочтем ему вечный Свет, — ответил он с улыбкой.

Со свечами в руках мы дошли до лестничной площадки.

Длинный коридор, параллельный такому же коридору внизу, отделял спальню хозяина от отведенной мне комнаты — он настоял, чтобы самому проводить меня в нее. Мы вошли; он спросил, не нуждаюсь ли я в чем-либо, а когда мы подошли друг к другу, чтобы обменяться рукопожатиями и пожелать спокойной ночи, пляшущий свет моей свечи упал на его лицо. И тут я вздрогнул!

В комнате, возле кровати, стоял умирающий! Лицо напротив меня не могло быть лицом человека, с которым я вместе ужинал! Или же оставалось предположить, что раз оно все-таки показалось мне знакомым, значит, в истинном своем обличье человек этот предстал передо мной только в эту минуту. В голове моей билась единственная мысль: глядя на аббата, я второй раз испытывал ощущение странного совпадения: оно уже охватывало меня при взгляде на его дом.

Созерцаемое мною лицо было необычайно, поистине мертвенно-бледно, а веки опущены. Может, этот человек забыл о моем присутствии? Или он молился? Отчего он вел себя подобным образом? Внешность аббата столь внезапно изменилась, что я невольно закрыл глаза. Когда я вновь открыл их, добрейший аббат все еще стоял передо мной — но теперь я узнал его! Превосходно! Его дружеская улыбка рассеяла остатки моего беспокойства. Видение было столь кратковременным, что я даже не счел нужным упомянуть о нем. Некое неожиданное потрясение — своего рода галлюцинация.

Мокомб еще раз пожелал мне доброй ночи и удалился.

Оставшись один, я подумал: «Глубокий сон — вот что мне требуется!»

Немедленно ко мне подкралась мысль о смерти; поручив свою душу Господу, я лег в постель.

Одной из особенностей крайней усталости является невозможность мгновенно уснуть. Все охотники испытали подобное состояние. Это факт общеизвестный.

Я надеялся быстро и крепко заснуть. В эту ночь мне хотелось как следует выспаться. Но через десять минут я вынужден был признать, что нервное напряжение отнюдь не собирается спадать. Я слышал тиканье часов, резкое пощелкивание и потрескивание дров. Часы мертвых.{455} Каждый едва уловимый ночной шорох действовал на мой организм подобно электрическому разряду.

В саду, на ветру, шуршали черные ветви. Каждую секунду листья плюща скреблись в мое окно. Похоже, слух мой необычайно обострился, как это бывает у людей, умирающих от голода.

«Я выпил две чашки кофе, — подумал я, — и вот результат!»

И, оперевшись на подушку, я принялся пристально смотреть на пламя свечи, стоявшей возле меня на столе. Уставившись сквозь завесу ресниц на огонек, я напряженно разглядывал его, что служило доказательством совершеннейшей рассеянности мыслей.

В изголовье моей кровати висела маленькая кропильница из раскрашенного фарфора с самшитовой ручкой. Неожиданно мне захотелось освежить веки; я смочил их святой водой, а затем погасил свечу и закрыл глаза. Надвигался сон: напряжение спало.

Я начал засыпать.

Ко мне в дверь трижды отрывисто постучали.

«Кто там?» — воскликнул я, вскакивая.

И сообразил, что уже успел задремать. Я не помнил, где я находился. Мне казалось, что я в Париже. Бывает дремота, дарующая нам спасительное забвение. Поэтому тотчас, позабыв о причине своего пробуждения, я сладостно потянулся, пребывая в полном неведении о том, где я.

— А кстати, — внезапно вслух спросил я, — стучали или нет? И кто бы это мог быть?..

Только произнеся эту фразу, я наконец вспомнил, что нахожусь не в Париже, а в Бретани, в доме священника, аббата Мокомба.

В мгновение ока я очутился посреди комнаты.

Первое, что я ощутил одновременно с холодом в ногах, был бьющий в глаза свет. Над церковью, прямо напротив окна, сияла полная луна и, минуя белые занавески, проливала на пол в углу свое мертвенное бесцветное пламя.

Было никак не меньше полуночи.

Мысли мои болезненно обострились. Что же это все-таки было? Мрак царил необычайный.

Едва я направился к двери, из замочной скважины вырвалась крохотная светящаяся точка и принялась блуждать у меня по руке и рукаву.

В коридоре кто-то был: кто-то действительно постучал.

И все же в двух шагах от двери я резко остановился.

Меня поразила природа точки, скользившей по моей руке. Она горела холодным, зловещим, бесцветным пламенем. Но как могло случиться, что в щель под дверью не пробивалось ни единого отблеска? Свет, происходивший из замочной скважины, напоминал мне фосфоресцентное свечение глаз совы!

В эту минуту ночной ветер донес бой часов на церковной колокольне.

— Кто там? — вполголоса спросил я.

Свет погас — я сделал шаг…

Тут дверь распахнулась — широко, медленно, беззвучно.

В коридоре, прямо напротив меня, высилась черная фигура — священник в треугольной шляпе. Луна полностью освещала его, за исключением лица: я видел лишь горящие зрачки его немигающих глаз, пристально взиравших на меня.

От посетителя веяло дыханием иного мира, появление его угнетало мне душу. Парализованный ужасом, мгновенно достигшим пароксизма, я безмолвно созерцал скорбную фигуру.

Внезапно священник медленно протянул ко мне руку. В руке он держал тяжелый бесформенный сверток. Это был плащ. Большой черный плащ; дорожный плащ. И он протягивал этот плащ, словно предлагая мне его!..

Я закрыл глаза, чтобы не видеть этого человека. О! Я не хотел его видеть! Но какая-то ночная птица с пронзительным криком пролетела между нами, и воздух, взбудораженный ее крылами, ударил мне в глаза, заставив меня раскрыть их. Птица продолжала летать по комнате.

И тогда — со сдавленным хрипом, ибо сил для крика у меня не было, — я обеими руками судорожно вцепился в дверь, захлопнул ее и в исступлении повернул ключ; волосы мои встали дыбом!

Странно, но мне показалось, что все мои действия не произвели никакого шума.

Большего организм мой вынести не смог: я пробудился. Я сидел в собственной кровати, вытянув перед собой руки; я весь закоченел; лоб покрылся испариной; сердце гулко и глухо билось в грудной клетке.

«Ах, — сказал я себе, — какой страшный сон!»

Однако беспокойство не проходило. Мне понадобилось немало времени, прежде чем я осмелился протянуть руку, чтобы найти спички: я боялся нащупать в темноте иную холодную длань, хватающую мою и сдавливающую ее дружеским рукопожатием.

Услышав, как спички с шумом посыпались на железную подставку подсвечника, я нервно вздрогнул. Потом зажег свечу.

В ту же секунду я почувствовал себя лучше: свет, это божественное трепетание, разгоняет мрак и успокаивает страхи.

Чтобы полностью прийти в себя, я решил выпить стакан холодной воды и спрыгнул с кровати.

Проходя мимо окна, я заметил луну, как две капли воды похожую на луну из моего сна, хотя мне казалось, что перед тем, как лечь спать, ее на небе не было; затем, со свечой в руке, я подошел к двери и, исследовав замочную скважину, убедился, что ключ был повернут изнутри, чего я перед сном явно не делал.

Эти открытия побудили меня задуматься. Мне казалось, что положение вещей начало приобретать характер весьма необычный. Я снова лег, облокотился на подушку и попытался доказать себе, что все случившееся было всего лишь ярко выраженным приступом сомнамбулизма, но чем больше доводов я приводил, тем верил в них все меньше и меньше. Наконец волна усталости нахлынула на меня, усыпила мои черные мысли и, невзирая на снедавшую меня тревогу, швырнула меня в объятия сна.

Когда я проснулся, комнату мою освещало ласковое солнце.

Стояло прекрасное утро. Часы мои, висящие у изголовья кровати, показывали десять часов. В сущности, чтобы вселить в нас бодрость, нужен всего лишь погожий день и лучистое солнышко! Особенно когда с улицы долетает разлитый в воздухе аромат и все окрестные поля, деревья, колючие заросли, рвы, заросшие цветами, мокрыми от утренней росы, полнятся свежим ветром!

Я торопливо оделся, совершенно позабыв о мрачном начале ушедшей ночи.

Окончательно придя в себя после омовения холодной водой, я вышел из комнаты.

Аббат Мокомб находился в столовой: сидя перед накрытым столом, он, ожидая меня, читал газету.

Мы пожали друг другу руки.

— Как вам спалось, дорогой Ксавье? — спросил он меня.

— Великолепно! — рассеянно ответил я (по привычке не придавая своим словам никакого значения).

Истинным было мое ощущение сильного голода: и все.

Вошла Нанон, неся нам завтрак.

За завтраком мы вели содержательные и одновременно беззаботные разговоры: только праведники умеют искренне радоваться и делиться своей радостью с другими.

Внезапно мне вспомнился мой сон.

— Да, кстати, — произнес я, — дорогой аббат, сегодня ночью я видел странный сон — непонятный и… как бы это сказать? Погодите… захватывающий? удивительный? пугающий? Оставляю определение на ваше усмотрение! Судите сами.