должен был находиться спасительный выход.
Но вот снова зазвучали шаги, на этот раз менее торопливые и более тяжелые. Возле него в сером сумраке возникли две черно-белые фигуры инквизиторов в широкополых шляпах с загнутыми полями. Инквизиторы вполголоса переговаривались, размахивая руками: было ясно, что они ведут спор по какому-то очень важному вопросу.
От этого зрелища ребе Азер Абарбанель закрыл глаза: сердце его колотилось так, словно вот-вот разорвется; от ужаса он покрылся холодным потом, и лохмотья его промокли; застигнутый врасплох, он замер под чадящей лампой, прижавшись к стене и вознося молитву Богу Давидову.
Приблизившись к нему, оба инквизитора остановились прямо под лампой — наверняка совершенно случайно, сообразно течению спора. Слушая своего собеседника, один из них повернулся и уставился на раввина! И от этого взгляда, невидящее выражение которого несчастный сначала не разглядел, он почувствовал, как раскаленные щипцы вновь язвят его истерзанную плоть; он снова превратился в истошный вопль и кровоточащую рану! Когда монашеская сутана слегка коснулась его, он, изнемогающий, весь задрожал, тяжело дыша и мигая глазами. Но странное и одновременно естественное явление: инквизитор, поглощенный спором, глубоко озабоченный собственными доводами и аргументами собеседника, смотрел на еврея и не видел его!
В самом деле, через несколько минут оба зловещих спорщика, вполголоса продолжая разговор, размеренным шагом продолжили свой путь в ту сторону, откуда приполз пленник; они его не заметили!.. У узника же от пережитого потрясения в голове промелькнула мысль: «Раз они не видели меня, значит, я уже мертв?» Жуткое ощущение вывело его из состояния оцепенения: глядя перед собой на стену, он увидел, прямо напротив собственных глаз, чужие злобные зрачки, наблюдавшие за ним!.. В безмерном ужасе он резко отпрянул: волосы его поднялись дыбом!.. Но тревога была напрасна. Медленно ощупав камни, он убедился: это был отразившийся в его глазах отблеск глаз инквизитора, сверкавший двумя пятнышками на стене.
В путь! Надо было торопиться к цели, которая воображению его (без сомнения, болезненному) казалась освобождением! К тому полумраку, до которого оставалось не более тридцати шагов. Итак, быстро, как только возможно, он продолжил свой тернистый путь, опираясь то на руки, то на колени, то двигаясь ползком; и вскоре он достиг неосвещенной части жуткого коридора.
Внезапно руки несчастного, упершиеся в пол, почувствовали холод: причиной его был сильный сквозняк, выбивавшийся из-под двери, расположенной в конце коридора. — Боже! только бы эта дверь выходила на улицу! У жалкого беглеца закружилась голова, надежда опьяняла все его существо! Он сверху донизу окинул взором дверь, однако из-за царящего кругом полумрака не сумел разглядеть ее как следует. Он принялся ощупывать ее: ни засовов, ни замочных скважин. — Задвижка!.. Он выпрямился; задвижка поддалась усилию его руки; тяжелая дверь беззвучно отворилась.
— «Аллилуйя!..» — с бесконечным вздохом облегчения прошептал раввин, стоя на пороге и глядя на открывшуюся перед ним картину.
Дверь выходила в сад, над которым раскинулось ночное звездное небо! Кругом царила весна, свобода, жизнь! За садом простирался сельский пейзаж, протянувшийся до самых гор, чьи извилистые синеватые хребты вырисовывались на горизонте; там было спасение! — О! бежать! Он был готов бежать всю ночь под сенью этих лимонных деревьев, чей запах одурманивал его. В горах он был бы спасен! С благоговением ловил он свежий воздух; ветер воскрешал его, легкие обретали способность дышать! В наполнившемся радостью сердце звучали слова Veni foras Лазаря!{472} И, дабы возблагодарить Бога, ниспославшего ему эту милость, он, простирая перед собой руки, возвел очи к небу. Воистину это было исступление.
Вдруг ему показалось, что тени его собственных рук повернулись к нему самому, и он почувствовал, как эти призрачные руки обвивают его и заключают в объятия, как кто-то нежно прижимает его к груди. В самом деле, подле него высилась чья-то фигура. Доверчиво он перевел на нее взор — и затрепетал, обезумевший, с потухшими глазами, содрогаясь, хватая ртом воздух и пуская слюну от страха.
Ужас! Он находился в объятиях самого Великого Инквизитора, почтенного Педро Арбуэса д’Эспилы, взиравшего на него глазами, полными слез, и с видом доброго пастыря, нашедшего заблудшую овцу!..
Угрюмый священник с таким рвением, любовно, прижимал к сердцу несчастного еврея, что грубое волокно власяницы, скрытой под монашеской рясой, царапало грудь доминиканца. И ребе Азер Абарбанель, закатив глаза и хрипя от страха в объятиях аскетичного дома Арбуэса, начал смутно догадываться, что все случившееся с ним в этот роковой вечер было всего лишь очередной пыткой, пыткой Надеждой! Удрученно взглянув на него, Великий Инквизитор укоризненно покачал головой и, обжигая его своим горячим, нездоровым из-за постов дыханием, зашептал ему на ухо:
— Ну зачем же так, дитя мое! Завтра, быть может, вас ожидает спасение… а вы захотели нас покинуть!
ГИ ДЕ МОПАССАН
В обширном творчестве Ги де Мопассана (1850–1893) «страшные» новеллы занимают небольшое, но важное место. Свидетельствуя о зарождении психического расстройства, ставшего причиной преждевременной гибели писателя, они вместе с тем демонстрируют «натуралистическую» трактовку готической фантастики (например, в «Орля» одержимость призраком описывается как гипноз и как своего рода инфекционная болезнь).
Рука трупа
Напечатано в 1875 году в «Лотарингском альманахе Понт-а-Муссона» под псевдонимом Жозеф Прюнье, затем вошло в сборник Мопассана «Мисги». Это первая опубликованная новелла писателя; позднее ее сюжет был переработан в другой его новелле — «Рука». Сюжет о «руке преступника» мог быть навеян стихотворением Теофиля Готье «Этюды рук» (1851, сб. «Эмали и камеи»), где, в частности, подробно описывается мумифицированная рука Пьера-Франсуа Ласене- ра — грабителя и убийцы (а также поэта), казненного в 1836 году; любопытно, что в новелле дата казни безымянного убийцы — 1736 год. Не исключено, что Мопассан и сам видел эту «реликвию», которая хранилась одно время у писателя Максима Дюкана и у других коллекционеров. Другой возможный источник сюжета — новелла Нерваля «Заколдованная рука» (1832), где рука персонажа сама становится непослушной своему хозяину, приводит его на виселицу и исчезает после казни.
Перевод печатается по изданию: Мопассан Ги де. Полное собрание сочинений в 12 томах. М., Правда, 1958. Т. 10. В примечаниях использованы комментарии Луи Форестье в издании: Maupassant. Contes et nouvelles. Paris, 1974. T. 1 (Bibliothèque de la Pléiade).
Однажды вечером, месяцев восемь тому назад, у одного из моих друзей, Луи Р., собралось несколько школьных друзей. Мы пили пунш, курили, болтали о литературе и живописи, то и дело обмениваясь шутками, как водится в компании молодых людей. Вдруг распахнулась дверь, и, как ураган, влетел один из друзей моего детства.
— Угадайте, откуда я! — воскликнул он.
— Пари держу, из Мабиля!{473} — ответил один.
— Нет, ты слишком весел, ты, верно, занял где-то деньжонок, или похоронил дядюшку, или удачно заложил часы, — заметил другой.
— Ты нализался, — сказал третий, — и, почуяв, что у Луи пунш, явился еще раз промочить горло.
— Вы не угадали, я приехал из П… в Нормандии, где провел целую неделю, и привез оттуда своего друга, известного преступника; разрешите представить его вам!
С этими словами он вытащил из кармана кисть человеческой руки, кисть, с которой была содрана кожа. Рука была ужасна: черная, высохшая, очень длинная, как бы скрюченная. На необычайно развитых мускулах оставались сверху и снизу полоски кожи, похожей на пергамент, на концах пальцев торчали желтоватые острые ногти. От всего этого на целую милю пахло преступлением.
— Представьте себе, — рассказал мой друг, — недавно распродавали пожитки одного старого колдуна, известного во всей округе: он каждую субботу, оседлав помело, отправлялся на шабаш, занимался белой и черной магией, напускал порчу на коров, отчего у них молоко становилось синим, а хвосты закручивались винтом, как у компаньона святого Антония.{474} Старый негодяй питал большую привязанность к этой руке, которая, по его словам, принадлежала одному знаменитому преступнику, казненному в тысяча семьсот тридцать шестом году за то, что он спихнул вниз головой в колодец свою законную жену (в чем я лично вины не нахожу), а обвенчавшего их священника повесил на колокольне. После этого двойного подвига он пустился во все тяжкие и в течение своей столь же короткой, сколь и богатой событиями жизни ограбил с дюжину путешественников, задушил дымом в монастыре десятка два монахов, а в женской обители устроил гарем.
— Но что ты собираешься делать с этой гадостью? — спросили мы.
— Черт побери, сделаю ее ручкой для звонка, чтобы пугать кредиторов!
— Мой друг, — сказал Генри Смит, высокий и весьма флегматичный англичанин, — по-моему, эта рука — просто-напросто мясо, консервированное по новому способу; советую тебе сварить из нее бульон.
— Не шутите, господа! — с величайшим хладнокровием возразил студент-медик, наполовину уже пьяный. — А ты, Пьер, послушайся моего доброго совета и по-христиански похорони эту часть трупа, иначе владелец еще явится к тебе за нею; к тому же у него могут быть скверные привычки; ведь ты знаешь пословицу: «Кто убил — вновь убьет».
— А кто пил — снова пьет! — подхватил хозяин и налил студенту огромный стакан пунша; тот одним духом осушил его и свалился под стол, мертвецки пьяный, что было встречено оглушительным хохотом. Пьер произнес, подняв свой стакан и кланяясь руке: