«И что же ты будешь им измерять, дурья башка? Вот я себя отлично чувству…» – додумать свою тираду Чолган не успел.
Их прямо из ниоткуда атаковала, если так можно сказать, еще одна капля размытого, неопределенного света. Потом этих объектов стало много… Они даже не долбили сейчас скорлупку с четырьмя людьми, они просто ее подхватили и, как бы ни старалась Наташа вырваться, закрыли для людей определенную часть мира, где угадывался-приоткрывался голубой горизонт. Тот самый, к которому они направились. Это было очень сложно, и лишь за неимением других способов определить происходящее приходилось прибегать к привычному человеческому понятию и пониманию направления.
«Нас заметили».
«Не пускают», – поправил Чолгана Врубель.
«Что же нам – пушкой пробиваться?» – спросила Наташа.
«У вас, ребята, настоящей злости, боевого духа маловато», – Чолган попытался выстрелить, но Блез успел его блокировать, перевел управление оружием только на себя. Чолган стал с ним бороться за контроль над пушками.
«Передай мне управление… И не мешай, лягушатник долбаный!»
На этот раз командир не успел. Чолган пальнул, не очень уверенно и плохо прицелившись. Дымный след выстрела ушел вбок, ни одну из налетающих на них капель, размерами больше их параскафа, вроде бы и не задел… Но все-таки он что-то изменил в настроении налетевшей на них стаи. Они сделались плотнее и сильнее, это было заметно. Теперь, как ни шумели от перегрузки мюонные резонаторы, как ни давила Наташа на ходовую установку, как ни погонял машину своим пси Чолган – ничего у них не получалось. Их просто подхватили и поволокли назад, вернее, куда-то, что можно было назвать пройденным ими курсом лишь с большой натяжкой.
«Что же тут не так с пространством?»
Чолган больше не стрелял, или Блез уже жестко перехватил орудия, без всяких там околичностей.
По приборам – Наташа видела их, кажется, глазами командира – они выдавали примерно сто десять процентов своей общей мощности, а ей казалось, что все они – вчетвером и с машиной – работают еще сильнее. Но их определенно оттягивали туда, откуда они пришли.
Пора возвращаться. Кто это подумал, было непонятно, скорее всего, Врубель, но его решили поддержать, на этот раз уже все.
«Ян, маяк не теряй. То есть буй этот…»
«Он в пассиве, проверить его?»
«Не сейчас, когда будем ближе. Просто следи за ним по курсомеру».
Голубое свечение, которое теперь оставалось за условной кормой, остывало. Что это был за свет такой, и кем были прозрачные, но такие сильные каплевидные сущности, по-прежнему оставалось непонятно. Они все испытывали сейчас что-то похожее на разочарование, будто прикоснулись к чему-то очень важному-нужному-интересному-существенному, как закон мироздания, но вот что-либо определенное усвоить у них не получилось. И теперь кто-то из них все уверенней соображал, что свой шанс они упустили. Это было настолько явным общемыслием, что Блез высказался:
«Будет другой шанс, другие возможности…»
«Не будет, – твердо, как гвоздь забивая, подумал Чолган. – Мы упустили… Эх, зря я пальнул, не ругайтесь, сам знаю, что напортачил. Но я же думал, может, они разбегутся… То есть разлетятся».
«И еще что-то там твердое, кажется, на нас… опрокидывалось…» – подумала Наташа. Она не могла передать это ощущение точнее. Лишь понимала произошедшее так: будто бы они пикировали с огромной скоростью, и твердая, смертельно опасная, но все же – понимаемая, намного более надежная, чем все окружающее, твердь выходила на них, и они могли бы развернуться, выправить свое падение на нее… И открыть – новую Землю?
«Бакен», – доложил Врубель. И вдруг почти вырвал управление из-под пальцев Наташи и заложил резкий, на грани возможного, рывок в сторону…
И тогда все – его, Врубеля, глазами и сознанием – разобрали, что почти увидел он.
Их бакен потому так неуверенно отзывался на их вызов, что его облепили чудовища, уже не какие-то почти эфемерные капли тускловатого, не очень чистого света, а настоящие звери – тяжелые, массивные, страшные и едва ли не вонючие, как может пахнуть только живая тварь. Они облепили бакен и пытались разодрать его когтями… И почему-то казалось, что в конце концов крепчайшая сталь не выдержит и действительно разорвется под их когтями, клювами, зубами или что там еще у них было, будто слабая бумага.
А пара этих тварей посмышленей ползла, как по канату, по дымному пси-энергетическому лучу в сторону, откуда этот луч приходил, они ползли на Землю, в тренировочный зал школы.
Рывок Врубеля оказался не очень умелым и совсем не свидетельствовал о пилотском опыте. Наташа перевела их движение относительно бакена в пологую глиссаду. «Как же мы теперь вернемся?»
Вот тогда-то они все и почувствовали, насколько устали, всеми нервами, всем существом, состоящим сейчас из четырех людей. Их единение, как частенько бывало в конце полета, лишь усиливало усталость.
«Как-нибудь вернемся, – резковато отозвался Блез. – Гораздо важнее, чтобы твари по следу пси-подпитки не прорвались на Землю».
А Наташа неопределенно, без слов, подумала о Вересаеве, ведь он, возможно, все еще пытался держать с ними связь.
5
Ромка потерял пси-контакт с нырнувшим в Чистилище экипажем довольно резко, вот только что он читал их мысли, ощущения, даже самые, как ему казалось, потаенные желания, и вдруг… Ничего не осталось, лишь шлем давил голову, будто она опухла от измененного состояния сознания в единении с теми ребятами, и еще дико удивляло, что с ними не было даже голосовой связи. Казалось бы, такое простенькое желание – спросить их вслух о чем-нибудь, да о чем угодно, хотя бы об оттенках цвета в стороне светлого горизонта, но нет, не было и такой возможности.
Мышцы тоже болели, будто бы он таскал тяжеленные, грузные бревна на лесоповале. Или пересыпал огромные кучи гравия простой совковой лопатой в речную баржу, или еще что-то такое же почти бессмысленное делал за счет своих физических сил, что уже давным-давно люди научились производить с помощью механизмов. Но вот для той работы, которую пытался сделать он, механизмов не было, не научилось еще человечество проводить пси-напряжения без участия кого-нибудь, хотя бы не очень сильного в этом плане, вроде него, Романа Вересаева.
Он стянул шлем. Голоса в лаборатории звучали как-то непривычно и одновременно – знакомо. Непривычно, потому что он еще не отошел от шока, вызванного способностью ментально участвовать в общем состоянии экипажа там, в Чистилище, и знакомо, потому что не было ничего удивительного в громкой реплике генерала:
– Как посмотрю, что-то у нас не вытанцовывается, верно? Вот и контакт с параскафом потерян, или я чего-то не понимаю?
– Ну да, – нехотя сообщил Генка Шустерман, на него Ромка теперь тоже должен был взглянуть, чтобы… Ну чтобы едва ли не познакомиться заново – настолько чужой для него казалась сейчас вся лаборатория.
Ребята из четвертого и пятого экипажей сидели как завороженные. По идее, им должно быть просто, они привыкли к такому вот слиянию всех в единый, общий, нераздельный ни по мыслям, ни по ощущениям экипаж. И пусть не совсем еще привыкли именно в таком, гм… наборе оказываться едиными, но это состояние не должно было их чрезмерно травмировать. А вот погляди-ка – столбиками сидят, и кажется, начни, допустим, колоть их иглой, никто ничего и не почувствует.
– Вересаев, радиоконтакта тоже нет?
– Они его почему-то убрали, выключили… Я не понимаю, что случилось.
– Шустерман? Веселкина?
– Чтобы найти звено, в котором связь прервалась, нужно очень тщательно все тестировать поблочно, – рассудительно отозвалась Валя. – А это только потом можно будет сделать, Андрон Томазович, и времени на это уйдет воз и маленькая тележка. Сейчас не до того.
– А до чего – сейчас?
– Следует держать аппаратуру в состоянии готовности, – медленно отозвался Шустерман.
– Вересаев, ты бы все-таки подслеживал за ребятами там, – посоветовал Венциславский. – Неровен час, произойдет что-то существенное, и связь восстановится.
– Сейчас, только мозги проветрю немного. – Роман потряс головой. Да, хоть связи и не было, но не выходить же из самой возможности связи, как сделал он, стянув шлем.
Зрительно экраны что-то передавали, как им и положено, хотя очень, очень туманно, неопределенно, малоразличимо. Но каплевидные сгустки чего-то, что напоминало снимки каких-нибудь, ну, допустим, привидений, которые делали любители-охотники всяких подобных историй и пересудов, можно было разглядеть.
Он снова натянул шлем. И через его пластмассовую скорлупу услышал генерала:
– Андрон, ты же докладывал, что у Колбри иное программное и приборное решение связи?
– Я здесь, генерал, – ударил в наушники голос Миры.
Ромка тут же стал нащупывать верньер звука, транслируемого из второй лаборатории. Поскольку перед ним на мини-экране шлема мелькало многое из того, что видели и начальники на большом экране, он определил эту штуковину и убрал звук до приемлемого. И лишь тогда стало ясно, что от боли этого аккустического удара он шипел злобным змеем, причем довольно громко. Поэтому Мира спросила, чуть понизив голос:
– Ром, ты чего там? – Он не ответил, но она уже сама догадалась. – Извини. Забыла убрать трансляцию на тебя после проверки.
– Ты мне чуть голову не раздавила.
А вот ребятам четвертого и пятого экипажей она свой звук так не бросала, они-то ее нормально слышали, без чрезмерностей. Это и он увидел, когда плавно убрал демонстрацию с микроэкранчика перед глазами и сделал забрало своего шлема почти прозрачным, чтобы получше оглядеть свою панель.
– Может, это я виноват, Ромка, – высказался Шустерман, он тоже сидел в шлеме, следил за работоспособностью своих систем. – Я же теперь на два фронта работаю, сам знаешь, фигурально выражаясь – бегаю туда-сюда, разрываюсь между тобой и Миркой.
«Зачем он в этом сейчас признается? Может, у него голова тоже раскалывается, и до такой степени, что он вдруг сделался разговорчивым», – подумал Ромка.