– Я слышал, – проговорил вдруг Блез Катр-Бра, – чтобы нас вытаскивать оттуда, вы решили как-то импульсно «подогревать» входной район. Якобы это позволит обойтись без всяких буев, по которым тамошние твари способны пролезть сюда, к нам, и все-таки зону входа сделает видимой в термопоисковиках. Выделится она на общем сером фоне. Так вот, это – реальность или только числится в планах на будущее?
– Чтобы твари сюда не приходили? – переспросила его Коломиец, уже поднявшись, чтобы отправиться в душ.
– Там имеются не только те, кого вы называете тварями. Там есть что-то еще, – неожиданно ответил ей своим грубым голосом Чолган.
– Импульсная пушка, о которой вы говорите, которая должна, – Валя улыбнулась, – подогревать зону входа, пока в разработке. Такая идея есть, но сегодня мы этот эксперимент не предусматриваем.
Ромке осталось до Центра уже менее километра. Он даже подумал выйти на дорогу, ведущую к Центру, и по ровной поверхности дойти без труда до проходной. Но потом решил, что крюк получится слишком широким, и пошел по неровностям степи, но коротким путем.
Многие уже направлялись к выходу из конференц-зала. Ромка видел это очень хорошо в своих чудо-очках, как вдруг случилось нечто неожиданное. Костомаров, командир первого экипажа, твердо произнес:
– Наш экипаж решил, мы больше туда не пойдем. Я лучше в антигравиторах останусь. Кстати, и кое-кто из других экипажей шепнул мне об этом.
Пауза висела едва ли не полминуты, очень долго для таких ситуаций. Кто-то, даже непонятно, кто именно, тут же уселся на ближайшее кресло, будто бы инструктаж мог теперь затянуться.
– Что это, – спросил генерал, – недовольство или настоящий бунт?
– Да как хотите, генерал, – легко отозвался Костомаров, кажется, он даже улыбался. – Вопрос не в том, что здесь, а что – там… А там – ужас. Ребята, там… такое, что невозможно выдержать, сколько ни привыкай.
– Всем экипажам напоминаю, что нужно спешить, как образно выразилась Веселкина, ловить ветер.
– Это не я, а Панвальд высказалась, – быстро поправила генерала Валя.
– Начальство смотрит на нас как на некий сложный пробник, щуп, как на механический зонд, – снова подал голос Костомаров. – А ведь это все… смертоносно. Может обернуться гибелью не только для нас, вообще для всех, для всех живущих, даже тех, кого мы и не знаем, кто обитает на другой стороне Земли. А то обернется чем-нибудь и похуже гибели.
– Это бесполезно в практическом смысле, – добавил Ян Врубель. – Дальше того рубежа, куда мы дошли, нас не пустят. А там, где мы оказались, куда мы дошли, ничего нет. Ничего.
– Погодите, – замахал руками Паша Пресняков, обращаясь уже только к своим, так сказать, к иномерникам, а вовсе не к начальству. – Вересаев говорил, что мы еще не исследовали возможности, как это… – Он оглянулся на Веселкину. – В общем, говорил, что у нас остается неградуированной еще мера моральности. Вот если мы с ней разберемся, тогда сможем…
– Он говорил, что моральность не то чтобы не градуирована, но просто не выведена в необходимую для измерений шкалу. Представления о морали есть, а вот качественного и количественного определения ее нет. – Генриетта, похоже, получала от внезапно возникшей сумятицы истинное удовольствие. – У него есть гипотеза, что лишь с хорошей моральной обученностью кто-то из нас сможет пройти в голубизну.
– И как ты это себе представляешь? – спросил ее кто-то.
– Не знаю.
– Он каплевидных имел в виду.
– А где он, как его спросить?
– Обращайся к экрану, он по мобиле за нами подглядывает.
– Мораль, – покачал головой генерал, разом преодолевая своим голосом все разговоры. – Тест создать легко, как я понимаю эту проблемку… Уже имеются такие системы, я читал в журналах, что в некоторых тюрьмах, перед тем как на досрочно-условное оформлять, уголовничков на таких тестах вполне серьезно качают. – Все смотрели на него. Он поднял глаза к потолку, вспоминая. – Но для нас это глупо выглядит. Во-первых, мораль в тех расследованиях, – он так именно и выразился, – оценивается по уровню агрессии. Но когда на тебя лезет синяя тварь, конечно же, следует нажать на гашетку. А вот чтобы она у вас оказалась под пальцем – уже наша забота. Получается, во-вторых, что мы вас вооружили сейчас получше, чем в прежние времена был вооружен батальон тяжелой пехоты. Каждая машина, каждый из вас и вы все вместе взятые, – настоящая крепость, как мы надеемся, для тварей непреодолимая.
– Да, психологическая отчужденность позволит стрелять, – признал кто-то. – Но мораль – не просто агрессивность… Хотя агрессия – один из ее параметров.
– Сделаем просто, – продолжал генерал, не обращая внимания уже ни на кого, даже на барона фон Мюффлинга, который, кажется, и поделился предыдущим, глубокомысленным мнением. – По самой лучшей тактике пилотов-истребителей, как в старину бывало. Есть тот, кто должен пройти дальше, и тот, кто его защищает.
– Генерал, у нас в параскафах психосвязь, мы предрасположены действовать как один муравейник, – мягко выговорила Мира Колбри. – Это не сложнее вашего тактического предложения. Вот если бы выбрать экипаж с самой сильной сопротивляемостью к любой пси-атаке… – не очень определенно предложила она.
– Это значит – перетасовывать экипажи? – нахмурилась Веселкина, она поняла Миру раньше, чем та закончила фразу. – Этого делать нельзя, они только-только сработались.
– Пусть кто-то будет общим танком и пробивается вперед со всей дури, – высказался Костомаров. – А к голубому горизонту пусть идут легкие машины. И вот пока этого нет, я по-прежнему не хочу…
– Штука в том, чтобы не действовать через силу, а нужно… – перебила его Генриетта, но и ей закончить не дали.
– Мораль программно не освоена, – сказала Мира. – Нет у нас еще таких ментоскопов, чтобы слабые качества иномерников, ну… подтягивать. К тому же имеются сугубо национальные специфические реакции. Попытка переставить наши американские модели на русскую почву заранее обречена на провал либо на очень долгую и муторную локализацию.
Теперь уже говорили чуть не все, выбирая в собеседники того, кто оказывался поблизости, кто просто соглашался слушать.
– А сколько вам требуется времени, чтобы этот механизм выстроить?
– Не знаю, может, пара месяцев, а может – год или больше.
– Мы сейчас лидеры в этих исследованиях. Если мы зажмемся на год неизвестно для чего, для морали какой-то, которую, вообще-то, в качестве догадки один Вересаев предложил… Нас попросту обойдут, мы утратим приоритет.
– Как во времена космической гонки между странами?
– Это же когда было, полтора века тому, даже больше.
Ромка и сам не заметил, наблюдая за всем происходящим, как миновал проходную, посты и всякие двери-коридоры-проходы-лестницы… Получилось, что он выскочил зачем-то на общий этаж, потом чуть не свернул, как сомнамбула, в общую столовую, затем все же сориентировался, хотя двигался не думая, как-то незаметно для себя. Его связь ни разу не прервалась, кто-то на пульте охранников очень толково работал, видно было, что оператору там очень нравится играть этими непростыми прибамбасами. Он вошел в зал, откуда еще никто так и не ушел, и остановился в дверях. Стянул очки. Общее толковище уже немного подутихло, должно быть, потому, что генерал произнес с силой, редкой даже для него:
– Я не позволю вам гробить эксперимент, ребята. Вы же долбаные солдаты, такие же, как мы… Кто форму носит! Должны же понимать.
Заявление было сильным, даже чересчур. И выразительным, недаром генерал так интеллигентно, насколько сумел, но все-таки – выругался. Тишина, которая установилась после его слов, давала это понять со всей определенностью.
Со странным чувством Роман вдруг понял, что спор идет вокруг его мнения, его догадок, его представлений о работе. Это странно контрастировало с настроением необязательности, которое у него появлялось во время прогулок и которое ему очень нравилось в последнее время. Так или иначе, но он проговорил, кажется, излишне громко и прямолинейно:
– Генерал, а может быть, мы не гробим эксперимент, а наоборот – не позволяем, чтобы его необдуманно угробили?
9
По самоутвердившейся привычке Ромка стоял у окна, обращенного во внутренний зал. Он пытался не называть его тренировочным. Три машины для экипажей в четыре души и одна – для трех, для первого экипажа. Они-то и толклись перед своим диском, и ведь отказывались лететь туда, но… Все же искупались, натянули сетчатые свои комбезы, гигиенические пояса и собрались у машины.
Второй экипаж, Блеза, выглядел излишне уверенным. Ребята Преснякова о чем-то спорили, не исключено, что и доругивались, уж очень энергично иногда махал руками Пачулис, зато Генриетта его поглаживала по-матерински, кажется, она одна не побаивалась в сетчатом комбезе для полетов прикасаться к мужикам, впрочем, у нее это происходило так естественно, будто она пеленала ребенка. Авдотья сурово о чем-то выговаривала своим женщинам, Зуза Освальд, как чужак, стоял в сторонке и старательно высматривал что-то под ногами. Он был, пожалуй, красивее всех, черная кожа его казалась каким-то вариантом технической смазки и блестела так же.
Пресняков полез в машину, почти сразу за ним на свои места бросился экипаж Авдотьи. Они торопились, будто занимали очередь в каком-нибудь супермаркете перед той кассой, в которой еще сидит человек, а не робот. Ромка усмехнулся, развитые супермаркеты людей в кассы еще сажали, чтобы поддержать марку и потому что многие из стариков опасались отдавать свои покупки машинам, не доверяли им, он знал это из недавней передачи по психологии по телику. Блез влезать в свою машину не спешил, но все же пришлось.
«И откуда они знают, по какому из пандусов следует подниматься, где находится их место?» – подумал Роман, но развивать это ценное соображение не стал. Самому нужно было впрягаться в сбрую башенного диспетчера.
У него-то проблем с креслом не было, в новом корпусе впереди находилось только его место, пульт, кресло, шлем, закрепы и все остальное. По бокам и чуть позади на возвышении стояли три креслица возможных помощников, возвышение было необходимо, чтобы при желании, если снять шлем, увидеть весь зал с машинами. А в третьем ряду были посты, уже значительно слабее оборудованные, без систем управления, лишь с выводами основных приборов. Считалось, что там должны сидеть для практики ребята из экипажей, и потому их было четыре. По той же причине на них имелись очень сильные, практически ничем не уступающие тем, что стояли на машинах, пси-модуляторы.