— Выпью! — решительно сказала Керол.
Бутылка «Порто», сыр, ветчина и два бокала стояли рядом — возле дивана, на журнальном столике. Керол не за метила его раньше по той простой причине, что сначала вообще ничего не видела вокруг, кроме незнакомца.
— Лейте больше, больше! Вот так, — сказала Керол, когда бокал оказался наполненным на две трети.
Нигил налил и себе, совсем немного, и пояснил:
— Я уже выпил, без вашего разрешения. Прошу прощения, но это было необходимо.
Он подал ей бокал, взял в руки свой и поднял его на уровень глаз.
— За удачу!
Керол, поднесшая было бокал ко рту, приостановилась
— За какую удачу?
— За нашу, разумеется. Пейте, я все объясню. Ну-ну не бойтесь! Это именно портвейн, а не адский напиток.
Барменша засмеялась, этот оживший покойник сумел угадать ее мысли, и одним духом — будь что будет — осушила бокал. Нигил опорожнил свой бокал и занялся сыром, откусывая его небольшими кусочками и тщательно пережевывая. Казалось, он целиком погрузился в это не хитрое занятие, но время от времени он с легкой, едва приметной улыбкой поднимал глаза на Керол. Она и не думала закусывать, просто ждала, не без удовольствия ощущая, как крепкое добротное вино ласкающим теплом разливается по всему телу. Когда щеки Керол зарумянились, Нигил отодвинул тарелку, аккуратно вытер губы носовым платком и, точно размышляя вслух, негромко произнес:
— А теперь поговорим серьезно.
Сердечко Керол, порядком замученное перипетиями этого необыкновенного дня, интуитивно сжалось в пред чувствии беды. Пусть этот синеглазый человек не вурдалак, не выходец с того света, но что же все-таки нужно ему от нее в такой поздний час? Как он проник в тщательно запертую квартиру? Зачем он пошел на этот шаг? Да и не зря же полиция собиралась его арестовать. И вдруг ее озарило — деньги! Конечно же этот Немо Нигил при шел за деньгами, которые бросил ей на прилавок.
Казалось бы, догадка эта должна была огорчить Керол — прощай, запланированные покупки! — но, как это ни странно, она обрадовалась: мир, вдруг повернувшийся к ней своей фантастической стороной, снова принял свое обычное положение.
— Ваши деньги я сохранила, — торопливо сказала Керол и вот только теперь вздохнула с импульсивно прорвавшимся огорчением. — Принести?
Нигил взглянул на нее не то с недоумением, не то с одобрением.
— В деньгах я не нуждаюсь, — рассеянно ответил он. Видимо, преодолев некие внутренние колебания, решительно спросил:
— Миссис Керол, ваш муж… — Он запнулся и поправился: — Ваш покойный муж не говорил вам о своем друге, некоем Эндимионе Клайнстоне? Или — просто Энди?
Барменша думала не более секунды.
— Говорил. Особенно часто он говорил о нем… — Она оборвала себя, поджала губы и уже с непонятно откуда вырвавшейся враждебностью — а все, связанное со смертью мужа, порождало у нее настороженность и враждебность, — подтвердила: — Говорил. Ну и что?
— Дело в том, миссис Керол, что Энди — это я, — вежливо представился Нигил.
— Вы?!
— Я.
Несколько полновесных секунд барменша в упор, бесцеремонно разглядывала новоявленного друга своего покойного мужа, а потом рассмеялась ему в лицо в том вульгарном стиле, в каком она смеялась за своей стойкой, желая досадить клиенту, чьи настойчивые ухаживания были ей противны.
— Не вешайте лапшу!
— Простите?
— Не врите! Друг! Знаю я этих друзей!
Керол не на шутку разбушевалась, но Нигил, или Клайнстон, сохранил полную невозмутимость, даже голоса не повысил.
— Простите, но почему вы решили, что я лгу?
— Врете вы, а не лжете! У Энди были не синие глаза, а светлые! Совсем светлые, как утренний туман, так говорил мне Берт. — Керол понемногу успокаивалась, правда, за этим спокойствием могли последовать и слезы. — Я хорошо помню. Берт говорил, что когда у человека темные глаза, то сразу можно догадаться — радуется он, печалится или злится. А вот у Энди, говорил он, глаза такие светлые, что никак не поймешь, о чем он думает и что чувствует.
— Вот в чем дело! — протянул Нигил и, попросив прощения, отвернулся.
Недоумевающая барменша видела, как ее незваный гость приложил пальцы левой руки сначала к левому глазу, затем к правому, производя при этом некие непонятные ей манипуляции. Эти операции заняли у него не более двух-трех секунд каждая, после чего он повернулся лицом к Керол и с мягкой улыбкой поинтересовался:
— Надеюсь, теперь я больше похож на Энди Клайнстона?
Керол ахнула, в ее возгласе прозвучал не испуг, а изумление, может быть, даже некое ребячье восхищение. Нигил смотрел на нее не теми синими, которые были ей хорошо известны, а серыми глазами, такими светлыми, что радужка их почти сливалась с белками глаз. И правда — глаза, как утренний туман! Предупреждая ее вопросы, Энди протянул ладонь, на которой лежало нечто прозрачное, слабо играющее отраженными бликами света.
— Цветные контактные линзы, — пояснил он со своей обычной вежливостью, — точнее, не линзы, а простые светофильтры для изменения цвета глаз.
— Вы опять взялись за свои фокусы. — Керол восхищенно качнула головой. — Здорово! Удивляюсь, почему женщины не носят такие? Цвет глаз на выбор! Модницы с ума сойдут!
Встряхнув линзы на ладони, Энди аккуратно положил их на журнальный столик и поднял свои светлые глаза на барменшу.
— Теперь вы верите, что я именно Энди Клайнстон, миссис Керол?
Оживление на лице барменши растаяло, уступив место настороженности, а потом и недоверию.
— А документы у вас есть? — с некоторым вызовом спросила она.
— Есть, миссис Керол.
— Покажите.
— Они лежат у вас в сейфе, миссис Керол, — заметив протестующее движение барменши, Клайнстон с некоторым нажимом уточнил: — В том самом сейфе, который руками Берта установлен в вашей спальне.
Сделав легкую паузу, чтобы Керол могла осмыслить услышанное, но не успела бы вмешаться, Клайнстон продолжал:
— Видите ли, прежде чем посетить бар, в котором вы работаете, я побывал здесь. Искренне прошу прощения за такую бесцеремонность, но обстоятельства заставили меня пренебречь приличиями.
— Да уж, — не удержалась барменша, — когда вламываются в квартиру, трудно говорить о приличиях.
— Еще раз прошу прощения. — Клайнстон был само терпение, как и тогда, во время беседы в баре с Бобом.
Вспомнив о случае с Бобом, Керол испугалась и наказала себе вести себя с этим удивительным человеком — не то Немо Нигилом, не то Энди Клайнстоном — осмотрительнее и осторожнее. Между тем Клайнстон продолжал
— Так или иначе я побывал здесь и оставил в сейфе свой атташе-кейс. Если вы разрешите мне взять его, я покажу вам свои документы… И кое-что иное.
Эту оговорку Керол пропустила мимо ушей, она размышляла. Керол полагала, что после смерти Герберта, который и правда собственными руками вделал в стену спальни плоский специальный сейф, никто, кроме нее самой, не знал о существовании этого тайника. Допустим, о существовании сейфа Энди Клайнстон узнал от Берта, но как он проник в него?
— А ключ? — вслух спросила она живо, точно уличая собеседника во лжи. — Где вы взяли ключ?
Клайнстон чуть улыбнулся.
— Я не нуждаюсь в ключах. Умение открывать замки без ключа входит в состав профессии хорошего клишника.
— Вы взломщик, специалист по сейфам? Как это, медвежатник?
— Нет, миссис Керол. Я не медвежатник. Я клишник.
— Как это — клишник?
— Это одна из цирковых профессий. Клишники освобождаются от веревок, которыми их связывают, оков, цепей, выбираются из ящиков, забитых гвоздями. Ну, а по совместительству умеют открывать замки без ключей.
— В общем, вы — фокусник, — не без облегчения подытожила барменша.
— Отчасти. Во всяком случае, если вы потеряли ключ от своего сейфа, то мы сможем обойтись и без него.
— Нет, я не потеряла ключ от сейфа, — с достоинством сказала Керол и направилась в спальню. Отсутствовала она довольно долго, за это время Клайнстон освободил журнальный столик.
— Ваш? — спросила барменша, появляясь в гостиной.
— Мой, миссис Керол.
— Тяжелый! Что в нем?
— Золото, — рассеянно ответил Клайнстон, вежливо помогая Керол водрузить в самом деле нелегкий атташе-кейс на журнальный столик. Приняв его ответ за шутку, барменша рассмеялась, но смех застыл на ее губах, когда, щелкнув замками, Клайнстон откинул крышку чемоданчика. В кожаных кармашках атташе-кейса, выставляясь из них наполовину, тускло блестели неповторимым и благородным, истинно золотым цветом аккуратные слитки. Глядя на золото широко открытыми глазами, Керол, беззвучно шевеля губами, машинально пересчитала слитки; пять — в нижнем ряду, пять — в среднем ряду и три — в верхнем. Всего — тринадцать! Глаза Керол бегали по лениво, солидно сияющим слиткам, как пальцы пианиста по клавишам при исполнении пассажей. Даже голова закружилась! И тонко зазвенело в ушах.
Клайнстон поднял голову, присмотрелся к барменше, и грустноватая улыбка тронула его губы.
— Нравятся? — спросил он вполголоса.
Его светлые глаза, в которых играли золотые искорки, казались теперь рыжими. «Как у кота», — подумалось Керол, и эта нелепая мысль помогла ей овладеть собой. Она присела на диван и самыми кончиками пальцев пугливо прикоснулась к одному брусочку, точно опасаясь ожога. Но металл был холодным. Холодным и гладким, точно кожа после утреннего купания в море.
— Савонетт, — все так же вполголоса проговорил Клайнстон и провел пальцем по среднему золотому ряду, — что по-французски значит — мыльце. В каждом таком мыльце — килограмм, чуть меньше двух фунтов с четвертью.
Быстрым, почти неуловимым движением сильных пальцев Клайнстон извлек из верхнего кармашка слиток и опустил на услужливо подставленную ладонь барменши. Ладонь потянуло вниз.
— Какой тяжелый! — уважительно прошептала Керол.
— Это золото, миссис Керол. — Клайнстон извлек еще одно золотое мыльце и положил его поверх первого. — Оно в двадцать раз тяжелее воды.