Он снова лег на неё, оба тяжело дышали.
Она услышала, как он засмеялся.
— Я впервые себя не сдерживал… впервые за всю свою чертову жизнь!
Она не нашлась с ответом. Ну что тут скажешь?
Утро
Всё утро она уверяла себя, что не спит. Что картинка, которую воспринимают её глаза, реальна. А как в такое поверить?! Всё утро Нойман был непривычно… счастлив. Он делал немыслимое!
… Как только она проснулась, наткнулась на его довольное лицо.
— Просыпайся, одевайся — и бегом на кухню, — заявил мужчина своей сонной любовнице. — Я там завтрак готовлю.
Он вышел из комнаты, а София лишь протерла глаза.
«Приснилось мне, что ли?»
На сборы ей понадобилось пять минут. Она вошла на кухню, и увидела Ноймана, что сосредоточено переворачивал блины и подпевал попсовой немецкой песенке, что лилась из динамика.
«Я что, до сих пор сплю?».
— Доброе утро, Эрих, — и обтянула пониже майку.
Мужчина посмотрел на её удивленное дезориентированное лицо, и снова рассмеялся. София была уверена, что даже дом застыл в удивлении, пораженный самим фактом, что Нойман умеет издавать подобные звуки.
— Ты иногда бываешь такой очаровательной, — прокомментировал он.
— Да… бываю.
Он выложил на тарелку еще один блинчик, и поманил её к себе.
— Пробуй, — и вложил ей в рот кусок мягкого молочного блина. — Вкусно?
— Да, вкусно. — Она прожевала угощение. — Ты что-то пил?
— Пил.
Рывок — и он усадил Софию на столешницу.
— Тебя пил. Ночью.
А когда София залилась краской, он снова заразительно рассмеялся. Не мужчина, а довольный домашний кот, разнеженный, беззаботный!
— Ты будешь очень счастлива, София! — сказал Эрих горячо, сжимая её в своих объятиях. — Ты будешь просто безгранично счастлива со мной, я даю тебе свое слово!
Он привел её в свою комнату, раздел, и уложил рядом.
Они уснули рядом. Проснулись рядом… он снова её взял. Затем пошел в душ, и она услышала, как он — подумать только! — поет! Эрих Нойман пел!
Ну а София… она спрашивала себя, почему её отношение к Эриху так резко изменилось? В чем причина? В том, что Марк не рядом?
Рядом с Эрихом, казалось, все страхи затухали, и даже мистичная Сафрон больше не появлялась.
Появится, скоро она снова появится, весь слова своего Эрих Нойман не сдержал — неделю спустя он выгнал Софию из своего дома… а также из своего сердца!
Глава Двадцать Вторая: Изгнание Софии Коваль
Его руки не были ни спасением, ни наказанием. Она мирилась с существованием в его доме, так как не могла иначе. Переживала за семью, за мужчину, которого Нойман бросил истекать кровью на трасе.
Ей было страшно… Но!
Иногда ей казалось, что тело играет с ней какую-то злую шутку. София не могла найти более точного определения, кроме как: её тело любило Эриха Ноймана.
Видя в его глазах знакомый голод, внизу живота растекалось знакомое тепло, а в голове будто загоралась лампочка под названием «удовольствие».
Софии были стыдно за это чувство, за собственный комфорт, за покой, испытанный впервые. И где! С кем! Рядом с наименее подходящим из мужчин!
Однажды она проснулась, прошла в ванную комнату, и застыла. Оперлась руками об пузатый умывальник, и посмотрела на себя внимательно, будто впервые.
Она не любила утро, считала его грязным, серым, вечерние сумерки были её временем, а тут захотелось рассмотреть себя такую, утреннюю.
Женщина смотрела на себя в зеркало, и задавалась вопросом:
«Неужели я теперь — его? И так будет всегда?»
Так и стояла София у зеркала, думая о себе, об Эрихе, их будущем. Вспоминала, как он брал её в душе, а она поддавалась, ловила капли с его плеч, она помнила выражение удивления на его лице, когда она опустилась пере ним на колени.
Почему опустилась? Да потому что дурь в голову ударила, не иначе!
— С ума вы сходите, Софья, — фыркнула София.
Рядом мяукнул кот, видимо, соглашался с хозяйкой.
•• • ••
Ближе к обеду на улице потеплело. София на одела купальник, и пошла к бассейну — погреться под первыми по-настоящему теплыми лучами. Лето должно было вот-вот взять бразды правления в свои руки.
Эрих еще рано утром куда-то уехал. София легла на шезлонг, принялась что-то читать. Мысли постоянно возвращались к Эльзе. Было странно понимать, что остался на этой земле кто-то, кто помнит ту, умершую Тамару, кто видел её мир, жил в то же время, что и Тамара.
Софии казалось, что тот мир существовал в каком-то другом измерении. Но была Эльза — связующее звено между «мирами».
Софии хотелось поговорить с Эльзой, посмотреть ей в глаза, но она пока не решалась это сделать.
Тревожные мысли таяли под ласковым солнцем. Перевернувшись на бок, София погрузилась в легкую дрему.
Ей впервые за долгое время снилась Сафрон — та печально на неё смотрела, и очень долго молчала. А затем сказала: «Он наконец-то всё узнал… он знает».
Проснулась Софию от необычного чувства…
Иголками, шипами, шпагами по телу. Возникло неприятное чувство в теле, столь необычное, что и сравнить было не с чем. София беспомощно осмотрелась, сон как рукой сняло.
А затем она увидела Эриха Ноймана. Он сидел в кресле у её шезлонга, был серьезен, задумчив.
Она сразу поняла, что что-то случилась… она уже так хорошо его знала.
— Что? — спросила София чуть резче, чем следовало. Она не любила, когда он так на неё смотрел. — Что случилось, Эрих?
Он так смотрел!
Был обед, начинало припекать солнце. Журчал рядом наполняющийся водой бассейн. В воздухе стояла духота.
Эрих встал, подошел к ней, и сел рядом.
Он был в костюме, эдакий немец из картинок её детства. Красивый, вальяжный.
Мужчина нежно поцеловал её в губы, так нежно, что Софии стало неловко. Он провел рукой по её плечу.
— Как же я тебя любил, милая моя, — сказал он внезапно.
Она вздрогнула от тона его голоса. Всё тело сжалось, напряглось.
— Эрих?
— Я дышать без тебя не мог все эти годы. Искал сафрон, но нуждался в тебе… кто бы мог подумать. Это всё время ты была, столько времени со мной…
— Эрих…
— Я любил тебя тогда, кажется, всегда любил, хоть и старался забыть…
В его голосе было столько боли. Софию накрывала паника.
— Эрих… о чем ты говоришь?!
Он наклонился и снова осторожно поцеловал её в губы.
— Милая моя… родной человек, которого я буду любить бесконечно… прости меня за все.
София накинула на себя длинный вязанный свитер. Наверное, она смотрелась нелепо — в купальнике и вязанном свитере.
— Что?! — встрепенулась София. — Почему ты так на меня смотришь?! Эрих!?
А он смотрел. Казалось, он видел Софию впервые. Она не понимала, что такого случилось за те несколько часов, что она спала на шезлонге. Или, быть может, раньше?
— Эрих?!
— София… я по-прежнему держу тебя взаперти. — усмехнулся горько. — Кажется, жизнь меня ничему не учит. — Нойман поднялся с шезлонга, он сразу оказался выше, ей пришлось задирать голову. — Я позвонил Марку, он скоро будет здесь, и заберет тебя… Собирайся.
И пошел обратно к дому.
Ну а София… На неё нашло какое-то состояние апатии. Услышанное будто отскакивало от неё, слова не желали преобразовываться в смысл.
«Заберет её? После всего, что он, Эрих, сделал, чтобы привязать её к себе… и вот, когда она вроде бы начала привыкать… сейчас?»
Женщина резко подорвалась и побежала следом.
— Что всё это значит?! Черт, я имею право знать!
Он обернулся. Казалось, ему больно на неё смотреть.
— Эрих… это игра такая? Или, быть может, — попыталась улыбнуться, — своеобразная месть… Я не знаю за что, но… ты же должен как-то… обьяснить.
— Сегодня я узнал то, что лишило меня право держать тебя здесь насильно. Я потерял это право давным-давно.
— Эрих, но… я не понимаю.
— Уезжай… он тебя ждет. Давно ждет…
Эрих двинулся вглубь по коридору, и скрылся за поворотом. Она еще долго смотрела ему в след, и чем дольше она там стояла, тем более одинокой и ненужной ощущала себя… использованной, изуродованной.
«Сломал таки… вот так, походя, сломал. Мразь!».
** * **
— Чертовщина какая-то! Сволочь!
Она запихивала в чемодан все, что попадалось на глаза, пока не поняла, что чемодан не закроется, что он не магический, что в чемодане слишком много вещей… но по-прежнему продолжала совать туда вещи.
Противный кот где-то гулял. Она его звала, звала, но кот не приходил. Тогда София бухнула в кресло, и расплакалась.
— Противный Ари… мерзкий кот.
Кот был ни при чем, но надо же было что-то сказать… Обида на кота стала той самой последней каплей.
Плакала София редко… пока не встретила Ноймана, пока он не устроил ей такие свистопляски, что мама не горюй. Но вот так, чтобы размазывать слезы по щекам, громко, с душой, так она, кажется, плакала только в родильном доме, на руках у матери.
— Ненавижу!
— Знаю…
Он стоял в дверном проеме, и казался таким усталым, будто только что из могилы поднялся.
Он противно всхлипнула. Ей хотелось он него закрыться, потому что этот мужчина постоянно будто ножом резал. Зачем резал — непонятно. То пытался силой удержать, то выбрасывал, как ненужную игрушку.
Он сел на кровать напротив Софии. Ей выть хотелось от этой его мерзкой рожи великомученика. Что это, очередная игра?!
— Мразь! Ненавижу тебя! — И снова заплакала в рукав.
— Мразь, знаю. Всегда таким был, наверное, и останусь. Прости меня… за все.
Они были так близко друг от друга, протяни руку — и обнимешь, и одновременно так далеко. Еще вчера они завтракали вместе, а сегодня он её чуть ли не выгнал из дома.
София расплакалась с новой силой. Чертов кот, чертов Эрих Нойман! Чертовы слезы, что снова заливали глаза.
— Ну что ты, родная моя, — сказал Эрих ласково, насильно заключая Софию с свои объятия. — Не плач, родная.
«Родная? Выгнал тогда зачем?»