м теоретический характер. К сожалению, с уходом своего инициатора, журнал на пятом номере прекратил свое существование.
Чтобы несколько подробнее познакомить читателя с новыми начинаниями в интересующей нас области, приводим содержание, например, одного из номеров «Мысли за решеткой» (№ 3 Февраль 1921 г.) Передовая статья написана на тему о богатстве России сырьем и рабочими руками и о необходимости приобретения машин для обработки этого сырья. («Все побеждающий труд»). Популярные статьи об электрификации знакомят читателя со значением ее для России. Одна из этих статей «сон электрификатора, или через 50 лет» написана довольно удачно в форме фантастического рассказа. Имеются два стихотворения: «Голуби» из этапных воспоминаний и «Грядущему поколению». В отделе «сатира и юмор» шуточный рассказ о старом горе, жалоба в стихах на сырой хлеб и на неряшливое обращение с книжкою, разные шуточные заметки о тюремной жизни. Следующий номер журнала был весь посвящен Парижской Коммуне. Вообще политические статьи нередко берут верх над другими.
Резко выделяется из тюремных журналов своим рекламным характером «Пробуждение стен» Царицынского исправительного Трудового Дома». Издательство обещало дать «лучшие произведения заключенных: романы, повести и стихи». Далее журнал рекламировал: «Масса интересных отделов. Много иллюстраций». На 4-ой странице журнала издательство обещало дать читателю несколько приложений, число которых могло бы поспорить с числом приложений покойной «Нивы». Подписчикам обещано было дать: 1) литературно-художественный альманах «Эхо» с лучшими произведениями заключенных (богато иллюстрированный), 2) шикарно иллюстрированную книгу «Васька Косой», повесть в трех частях с рисунками из жизни шпаны, 3) интересную книгу «Справочник заключенных» с самыми разнообразными справками и сведениями, крайне необходимыми всем заключенным», 4) художественную картину из жизни заключенных «На волю», 5) сатирико-юмористический альманах «Красная тачка» (шаржи, юмор, типы скачешников и проч. шпаны, как покупает плеть»). Подписная цена со всеми приложениями и доставкой 7 мил. рублей. На обложке журнала объявления о 12 мастерских Исправительного трудового дома («исполнение скорое, изящное. Цены вне конкуренции). Публикуется о приеме заказов на вскрытие несгораемых шкапов и о подделке ключей к ним и проч. Очевидно, имелось в виду использовать «специальные» познания в этой области некоторых из заключенных. Оглавления указанных нами приложений наводят на мысль, не слишком ли далеко пошла редакция в своем стремлении распространять свой журнал, не останавливаясь перед изданием книжки из жизни шпаны о «Ваське Косом», и вместо того, чтобы поднять арестанта-читателя до себя, спускалась до него там, где этого не следовало? Между тем намерения у редакторов самые добрые. Им кажется, что тюремные стены пробудились. Больше не коверкают они души, не сжимают в тиски, не давят и не калечат сбившихся с колеи и с жизненного пути людей».
Этого еще далеко нет, но это должно быть непременно.
Мысль в тюрьме
Если психология заключенного в некоторых случаях напоминает элементарные по своей простоте переживания ребенка, то в одном случае тюремные сидельцы удивительно близко походят на стариков. Мы имеем в виду жизнь в тюрьме воспоминаниями иногда очень далекого прошлого.
Для того вида внимания, которое известно в психологии под именем чувственного, тюрьма, особенно одиночная, не дает почти никакого материала: глазу не к чему присмотреться, уху не к чему прислушаться. За счет чувственного внимания развивается интеллектуальное с мыслью, отвлеченными представлениями в центре сознания. Но так как чаще всего и для него не представляет никакой новой пищи, и не все способны к умственному труду, то в результате и получается характерное для тюрьмы явление, очень удачно названное Новорусским «жвачкою мозга» развитие душевной деятельности воспоминаний. Подобно тому, говорит он, как голодающий живет на счет веществ и запасов, отложенных ранее в тканях его тела, так и голодающий мозг, т. е. не получающий восприятия извне, точно жвачку, пережевывает все то, что когда-то было воспринято им. И, боже мой, чего-чего он только не припоминает! Ничтожные встречи и разговоры, пейзажи, в которых нет ничего занимательного, сцены и столкновения, на которые никогда не обращал внимания, все это настойчиво вылезает из каких-то тайников и выплывает на поверхность сознания[31].
Общее заключение, даже со сравнительною свободою общения арестантов между собою, не исключает потребности в воспоминаниях. В этом легко убедиться, перечитав страницы книг Мельшина, Достоевского и др. или прислушиваясь к рассказам арестантов в их общих камерах. Достоевский[32], для которого все впечатления каторжной тюрьмы должны были быть так, новы и непривычны, отмечал в своих «Записках», что припоминались такие подробности, которых в другое время не припомнил бы и не прочувствовал бы так, как в остроге.
Несомненно, развитие воспоминаний в тюрьме не связано с какими-либо исключительными индивидуальными чертами характера: мы встречаем указания на эту сторону жизни заключенных и в нашей анкете, и в мемуарах Гершуни, Фигнер, Морозова, Новорусского, Мельшина, Александрова, Поливанова, Буцинского, Михайлова, Фаресова и др.
Вспоминаются мелочи не только более поздней и сознательной жизни на свободе, но и самое детство. Приговоренный к смертной казни, замененной впоследствии бессрочной каторгой, Михайлов в своем прощальном письме к тетке вспоминает с поразительною живостью сказки, которые она ему рассказывала, когда он был пяти-семилетним ребенком. В его воображении встают даже чувства, вызванные ими. Он вспоминает, как часто они оставались одни в ее комнате среди только что спустившегося на землю сумрака вечера. Она брала его на руки, и он весь обращался в слух, а она нежным, задушевным голосом рассказывала ему о том, как лиса похищала доверчивого петушка у его брата козлика, как козлик спасал его, как деточка бежала от бабы-яги[33]…
Психология знает подобные случаи репродукции воспоминаний из событий очень давнего времени, которые не могли бы быть восстановлены лицом в его обычном состоянии, но при маниакальных возбуждениях, во время лихорадочного бреда, перед грозящей смертельной опасностью и в некоторых других случаях воскресают эти картины прошлого[34].
Однако, испытанное в данном примере «смертником» Михайловым перед ожидавшеюся казнью наблюдается вообще в психологии тюремного заключения. Интересно сравнить приведенные строчки из письма Михайлова с письмом Н. А. Морозова из Шлиссельбургской крепости[35]. Автор, уже успевший поседеть, вспоминает, как целовала его мать, укладывая спать на ночь, где стояла в детской его кровать, где находились его игрушки, как он любил смотреть через цветные стекла рамы, как он рыл дома ямы и прыгал через них, как разбил себе лоб, прыгая с лестницы, как делал себе оружие из обручей кринолина матери, как в первый раз исповедовался и где стоял в церкви и многие другие мелочи из своей детской жизни четырехлетнего возраста. Он доходит до такого момента, когда сам перестает верить и спрашивает себя, не воображает ли он, думая, что помнит, когда начал ходить.
Тюремные воспоминания даже и далекого прошлого отличаются такою живостью, яркостью, которая поражает своею силою самих авторов воспоминаний. Морозов называет их «необыкновенно яркими», Михайлов «поразительно живыми». Поливанов признается, что он «часто удивлялся в тюрьме живости и точности воспоминаний»[36].
Попытку объяснить эту работу мозга, занятого воспоминаниями, сделали сами бывшие узники Гершуни, Поливанов, Войтинский. Все они сошлись в указании на силу контрастов, как на причину интересующей нас черты тюремной психологии.
Именно в силу контрастов, по мнению первого, когда в камере тускло, уныло, безнадежно мертво, когда за стенами буря и снег, встают в памяти картины весеннего вечера, берега реки, слышится ласкающий шепот едва распустившегося леса[37].
В обстановке тюремной камеры, где царит такая пустота хаос, где все так противоестественно, какая-то властная сила говорит творческое могучее слово: «да будет свет», «да будет небо, солнце и звезды», «да будет жизнь». И в камере появляется свет, небо, всходит солнце, рождается жизнь. «Воскресает в воспоминаниях прошлое «яркое, реальное полное жизни» и снова переживается то, что, казалось, уже умерло, забыто, и никогда не воскреснет»[38]. По мнению Гершуни, даже, чем больше касается безнадежно потерянным и бывшим это прошлое, тем упорнее и настойчивее возвращается к нему мысль.
Чем объяснить эту яркость воспоминаний в тюрьме? Нам думается, что и здесь надо искать объяснение в условиях тюремной жизни. Ничем не развлекаемое и ничем не отвлекаемое «интеллектуальное внимание» сосредоточивается на определенной мысли и заключенные имеют возможность без всякой внешней помехи обсудить ее со всех сторон, развить ее исчерпывающе до ее логического конца. Если эта мысль направляется на воспоминание далекого или близкого прошлого, она, не спеша, методически, берет из «сокровенных тайников души» все, что там сохранилось и что при других обстоятельствах не представляло бы ровно никакой ценности. Но в тюрьме эти ценности переоцениваются. Вот почему узник, припоминая черты дорогого ему лица, вспоминает и такие мелочи общения с ним и, внешней обстановки встреч с ним, на припоминание которых в условиях свободной жизни у него не было бы ни времени, ни охоты. Эти же мелочи придают картине воспоминаний точность, живость и яркость события вчерашнего дня, а немного лет тому назад имевшего в действительности место. Так, напр., Морозов в своем первом письме к родным из Шлиссельбургской крепости отмечает, что он не только ясно представляет каждого из них, как будто расстался с ними не много лет назад, а лишь вчера, но даже припоминает почти каждое слово, сказанное кем-нибудь из них в последние дни общей жизни, перед разлукою