ектического характера, против которого обыкновенно борятся вначале с одинаковою силою сторонники старых и новых течений[81]. Но редко эклектизм занимал свое место с большим правом, чем в данном случае.
В самом деле, было бы большою ошибкой настаивать, что тот или другой метод должен составлять исключительную принадлежность науки уголовного права и что только этим методом и должна пользоваться эта наука. Как бы не определялись задачи науки уголовного права, согласно ли учения классиков, антропологов или социологов, эти задачи несомненно возможно решить различными способами, идя к ним различными путями. Если даже стоять на определении науки уголовного права как чисто юридической науки, имеющей предметом своего изучения преступление и наказание как чисто юридические явления, то и в этом случае метод наблюдения имеет для нее громадное значение, например, при оценке различных наказаний, как средств борьбы с преступлением. Когда абсолютные теории в доктрине классического направления еще не теряли своей силы, тогда, действительно, можно было строить сложную карательную систему при помощи одной дедукции: взвешивать на весах отвлеченной справедливости вину преступника и отвешивать за нее соответствующее воздаяние для восстановления нарушенной правды и прежнего равновесия. Но при господстве теперь в доктрине классического направления утилитарных теорий или даже смешанных, невозможно обойтись без метода наблюдения при оценке вреда или пользы от той или другой системы борьбы с преступлениями; такая оценка наказаний путем наблюдения достигнутых результатов получила свое применение и в трудах классиков[82].
Получив широкое применение в области изучения наказания метод наблюдения применялся классиками также и при изучении преступника и притом еще ранее появления уголовно-антропологической школы. Мы полагаем, что упреки, делаемые классической школе ее противниками в игнорировании ею всякого изучения личности преступника так же неправильны, как не верно утверждение самих классиков, что они изучают только преступление и наказание, a не личность преступника и не условия преступности. Так, например, несмотря на всю категоричность такого утверждения, трудно и найти среди многочисленных работ, написанных авторами классического направления о преступности малолетних такие труды, где не было бы уделено значительного или даже преимущественного внимания наблюдению над личностью малолетнего преступника, изображению язв той семейной обстановки и общественной среды, в которой он обыкновенно вырастает, то сирота, то заброшенный родителями, предоставленный надзору улицы. Изучение малолетнего преступника при помощи метода наблюдения привело классиков к признанию громадного значения в борьбе с преступностью малолетних мер предупредительно воспитательного характера, к необходимости продления возраста безусловной невменяемости и условной и к смягчению наказания для несовершеннолетних.
T. o., если от теоретических споров криминалистов о методах мы обращаемся к рассмотрению их работ и выяснению методов, которыми они в этих работах пользовались, то часто встречаемся с интересным явлением: сторонники чистой дедукции не могут избежать метода наблюдения, a такие противники логического метода, как Ломброзо и его последователи, конечно, не могут обойтись без дедукции, потому что она «самый общий из всех методов, необходима как свет в жизненном обиходе вообще, a не только в юридических исследованиях»[83]. Совместное пользование в науке уголовного права обоими методами представляются нам единственно правильным. Эта правильность подтверждается уже тем только что отмеченным нами фактом, что даже криминалисты отстаивающие лишь какой-нибудь один метод, пользуются против воли и другим. Но залог развития науки уголовного права лежит в признании необходимости сознательного пользования обоими методами. Как невозможно обойтись без операции логического мышления при изучении юридических понятий, так неправильно отрешаться от наблюдения жизни, в которой юридические «понятия» превращаются в факты действительности. И чем внимательнее и ближе мы будем присматриваться к фактам самой жизни, как она есть, чем систематичнее будем изучать их, тем ближе мы будем к истине[84].
Одновременно с внесением в науку уголовного права нового позитивного метода возник вопрос о пересмотре ее содержания и ее соотношения с другими дисциплинами.
Нет и не могло быть сомнения, что преступление и наказание, давшие для классического направления свое содержание, как юридические явления, являются в то же время событиями в личной жизни индивида, совершившего преступление и в жизни общества, в котором он живет. Несомненно, поэтому что кроме юридического изучения этих явлений возможно рассмотрение их с других точек зрения, например, с биологической или антропологической, и с социологической. В возможности такого научного исследования никто из криминалистов не сомневается, но вопрос о том допустимо ли такое всестороннее изучение преступления и наказания и, если допустимо, то в какой степени, является одним из самых спорных не только между представителями новых и старого направлений, но также и у сторонников одной и той же школы.
До появления уголовно-антропологической школы вопрос о границах и объеме этой науки не подвергался у классиков почти никому сомнению[85]. Их доктрина была и, по их общему убеждению, должна быть строго юридического характера, изучающей преступление и наказание, как явления юридического порядка, интересные лишь постольку, поскольку они были особыми отношениями правовой жизни. В эту доктрину входили исследование всевозможных условий совершения преступления усилиями одного лица или совокупными усилиями многих, развитие деятельности преступника от подготовления и до исполнения деяния, условия и размеры ответственности, учение о наказании и т. п. Целями учения по такой программе было сведение в систему юридических положений по уголовному праву, помощь практикам в применении закона и содействие законодателю при выработке новых уголовных норм в борьбе его с преступлениями посредством наказания. Понятно, что при таком взгляде на преступника, когда весь интерес концентрировался на совершенном им деянием, учение о нем самом представлялось излишним.
Развившаяся уголовно-антропологическая школа была в отношении ее содержания прямым противоположением классической: преступление заинтересовало ее не как нарушение юридической нормы, но как проявление особого состояния деятеля, наказание — как одно из средств беспрестанной и бесконечной борьбы в этом мире, где слабый должен уступать место сильному; учение старой школы о свободе воли было вычеркнуто, его заменила доктрина детерминизма; место учения о виновности заняло учение об опасности, внушаемой преступником и его способности приспособляться к социальной среде; принципы, установленные Бентамом, эти краеугольные камни классической доктрины, были т. о. выброшены без сожаления и на их место водворены другие, добытые, говорили криминалисты-позитивисты, не путем абстрактного мышления, но взятые из самой жизни, путем наблюдения над нею и изучения преступника, его телесной структуры и психики; личность преступника заняла таким образом в новой доктрине центр, на котором сосредоточилось почти все внимание исследователей.
Но такое расширенное уголовно-антропологами содержание науки уголовного права, как оно не казалось представителям старой школы чрезмерно широким, было найдено некоторыми из криминалистов (они и составили впоследствии новую школу — социологическую), узким. Они потребовали внесения в науку изучения также и той социальной среды, которая, по их убеждению, создает преступников.
Таким образом содержание науки уголовного права должно было меняться почти до неузнаваемости. Изменению содержания соответствовало изменения и самого названия науки. Новаторы как будто спешили совершенно покончить со старым направлением и заставить забыть даже его имя. Обновленная наука получила в трудах новаторов название криминологии, уголовной антропологии, уголовной социологии. Однако эти новые названия не принесли с собою окончательного решения вопросы о содержании науки, остающегося и по настоящее время спорным и не выясненным, несмотря на все богатство литературы.
Нельзя пройти молчанием этот вопрос и в нашей работе тем более, что сторонники социологического направления, составляющего предмет нашего исследования, уделили ему не мало внимания, хотя и не пришли, как последователи и других школ, к одинаковому решению.
Существующие учения о содержании науки уголовного права могут быть разнесены на 3 группы.
В первую входят теории распространенного содержания науки уголовного права, изучающего преступления не только как юридическое явление, но также с антропологической и социальной точки зрения.
Таково мнение, высказанное в русской литературе еще в 1873 году проф. Духовским, также Фойницким, Пионтковским, Чубинским, Дрилем, Гогелем, Синицким, Елистратовым и др. в немецкой Вальбергом, Листом, Варга, Лилиенталем, Миттермайером и мн. др., в итальянской Ферри, Гарофало, Колаянни, Корневале, и др.
Сторонники другого, противоположного мнения, принадлежат большею частью к классической школе и полагают, что содержание науки уголовного права должно остаться прежним: строго юридическим рассмотрением преступления и наказания; не отвергая значение биологического и социологического изучения этих же явлений, они относят такое изучение к компетенции других наук (уголовной антропологии, социологии, уголовной политики и др.), из которых наука уголовного права может черпать нужное ей содержание, но с которыми она не должна смешиваться.
Наконец, в третью категорию войдут те весьма многочисленные прежде криминалисты, по мнению которых наука уголовного права нисколько не нуждалась в результатах, добытых антропологией и социологией и не стояла с ними ни в каких отношениях. Но в виду исчезновения этих теорий в наши дни, нам нет необходимости останавливаться на них.