Краем уха я ещё услышала какое-то сдавленное шипение:
– Нет… Нет!.. Не подходите ко мне… Даже не думайте! Я не танцую! С медведями так точно… Боги милостивые, да что ж вы делаете… Ари!.. Ари, девочка моя, ты им про отказы хоть объясняла?.. А-а-ари!..
Шипение закончилось, как только довольный Вангапу вжал бедную Мелли в свою грудь, крепко облапив обеими руками. И начал топтаться на месте, раскачиваясь из стороны в сторону и понемногу поворачиваясь вокруг своей оси. Даже попасть в такт Имельда Ризе не смогла бы – носки её туфелек безвольно трепыхались в воздухе, не доставая до пола.
– Я не успел сказать вам кое-что ещё, Аурелия, – шепнул Альберт. – В продолжение той же темы. Пусть мне и выпало несчастье родиться принцем, но вы-то выбрали свою стезю осознанно. Я хочу повторить вам то, что сказал в прошлый раз в Астеви-Раше. Я от всего сердца желаю вам обрести совсем иное счастье, нежели счастье быть лучшей тессой страны. Вы его заслуживаете как ни одна другая из знакомых мне леди.
Я замолчала, испытывая признательность и смущение.
– Я искренне желаю вам того же. Но, боюсь, в этом наше положение сходно, мой принц, – тихо ответила я, решившись на откровенность. – Мне видится, что на пути к моему счастью стоит куда более серьёзная преграда, а вовсе не моё нежелание идти ему навстречу.
– Не смею спрашивать вас, Аурелия… Но если позволите…
– Как мой друг, вы имеете право на любые вопросы. Только заранее прошу простить, если не смогу дать ответа.
– Тогда всё же осмелюсь. Разумеется, я не стану выспрашивать подробностей, но… Вы влюблены, Аурелия?
Щёки мои вспыхнули, как у человека, которого внезапно уличили в чём-то, о чём он сам пока не догадывался.
– Я… Я не могу быть в этом уверена.
– А мне думается, что да. Понял, как только увидел вас сегодня. У вас совершенно иной взгляд, чем те, что я замечал у вас ранее. Что ж, значит, и это нас объединит – невозможное или неразделённое чувство, – грустно улыбнулся Альберт.
– И вы?.. Простите! Никогда прежде мне не доводилось быть столь откровенной, но, кажется, сейчас я перехожу границы.
– Ничуть. В этом и заключается дружба. Можно делиться как радостью, так и печалью. Что же до вашего вопроса, Аурелия… Да. И я.
– Но разве есть на свете леди, что не смогла бы ответить вам взаимностью? – не поверила я. – Даже самый низший титул – будь она баронессой или дочерью виконта – согласно Уставу Благородства не может быть преградой, если… Я знаю, прецеденты в королевских семьях уже были. О боги!.. Или… или ваша избранница уже несвободна?
– Нет, она не замужем.
– Тогда я не вижу причин… Насколько мне известно, в соседних странах сейчас нет незамужних принцесс подходящего возраста, так что навязанный политический союз вам не грозит. Да и как будущий король вы вольны сами выбрать первую леди…
– Увы, она не леди. И влюблена в другого, теперь я знаю это наверняка, так что не посмел бы оскорбить её своим чувством, – ответил Альберт, закружив меня под рукой в последнем пируэте. И тихо добавил, поцеловав мне руку – после танца это было допустимо. – Зато я счастлив называть её отныне своим другом.
Глава 14
Я сменила за инструментом изнывающую от нетерпения Катарину, чтобы та тоже смогла потанцевать. Порозовевшая и довольная Карлотта сияла, подарив второй танец кузену. Совершенно ошалевший Юн сам без всякой подсказки пригласил Иветту.
Имельда, еле отделавшись от Вангапу после первого танца (если это топтание на месте можно было так назвать), с началом второго прибегла к крайнему средству, довольно неубедительно изобразив обморок. Но только сделала ещё хуже: её поклонник не придумал ничего лучше, как плеснуть в лицо впечатлительной возлюбленной воды из графина с лилиями. Вроде как ещё и цветы преподнёс, долго потом подтрунивала над ней я.
Не успела я, как следует, обдумать последние откровенные слова принца, наигрывая мелодию, как кайарахи коротко скомандовал своим: «Отбой». На том вечер и закончился.
Вернувшись в наше расположение, дэвры ещё долго не могли успокоиться, обсуждая свой первый выход в свет. Нет, слов таких они, конечно, не знали. Как у людей простых и искренних в своих суждениях, любое событие у них поддавалось лишь одной оценке – понравилось, не понравилось. «Движуха» дэврам понравилась.
Юн купался в лучах славы. На один вечер его достижение затмило подвиги всех остальных хойя. Он танцевал аж с двумя леди!..
– И чо, и чо? – жадно и завистливо наседали на него товарищи, выслушивая одно и то же по десятому разу. – Ну, а вот на ощупь – как оно?
– Мяконькое, – по тому же десятому разу краснел Тийге. – А ручка такая крохотная совсем, аж держать боязно.
– О-оооо, – рокотали дэвры. – Ещё давай!
– И невесомая такая – ну вот чисто бабочка-ниананни. А смеётся – будто ручеёк звенит!
– Так это беляночка над тобой, малой, смеялась! – поддел новоявленного героя вечный скептик Кныра.
– Не-е… Это она над другими типа, что те барашка не заценили. А вот она попробовала нашу стряпню и ей прям понравилось!
– О-ООООО!.. – ещё пуще взвыли дикари, а громче всех Потрошила.
Продолжаться это могло бесконечно. Я, разумеется, придержала при себе услышанную оценку Юна от тех высокородных девиц. Иначе дэвры своими воплями перебудили бы весь Ноош-Тейн. «А вот этот очень даже ничего, – хихикнула тогда Карлотта, косясь на Юна. – И совсем не старый, как все остальные. И хорошенький».
В восемнадцать лет, конечно, всё видится иначе. Даже мои двадцать пять ей, наверное, казались порогом зрелости. Что уж говорить о Чёрном Вепре. Ему, по моим прикидкам, было около тридцати или больше. Действительно, какая возмутительная «старость»… А ведь Тийге был даже младше её самой.
Меня же ждало письмо от матушки, и с ним я устроилась в беседке. Оставаться в доме наедине с Мелли было решительно невозможно. Её душил праведный гнев по отношению к Вангапу, а я только подлила масла в огонь, неосторожно заметив, что в таком её состоянии ей действительно гораздо больше подходит фамилия Ярая, нежели Ризе. Мне удалось выскользнуть наружу, прежде чем в мою сторону полетел фарфоровый сервиз.
Вот матушка была не так деликатна, как Альберт. Она без прикрас сообщила о явных ухудшениях в душевном здоровье отца. И даже с физиологическими подробностями. Эти особенности поведения детей в определённом возрасте госпожа Минци проходила на собственном опыте как мать, я же изучала их как тесса. Могли ли быть между нами секреты… Этот интерес к собственному телу или продуктам его жизнедеятельности обычно характерен для трёх-четырёх лет. У меня сжалось сердце, а горло душили слёзы. Слава богам, это случилось всего пару раз после моего отъезда. Но ещё он почти перестал разговаривать. А временами впадал в агрессию.
Королевский лекарь наведывался регулярно. Прописывал средства, укрепляющие память; советовал играть с отцом в шахматы, когда тот был в ясном сознании, чаще прогуливаться по памятным местам.
Матушка и так будто обзавелась вторым ребёнком, проводя с ним всё своё время. Выводить любимого супруга, уважаемого всеми соседями теви, будто собачку на прогулку, было выше её сил. Кто бы смог упрекнуть госпожу Минци в её многолетней хандре?
Меня она знала хорошо и запретила мне возвращаться раньше срока, если я вдруг сочту это письмо чересчур тревожным. Отец всегда любил меня больше, чем матушка, но расстояние внезапно обнажило её чувства. И в этом категоричном запрете я углядела лишь одно – заботу обо мне; нежелание, чтобы я видела всё это собственными глазами.
Слишком много эмоций принёс этот день. Выжег всю изнутри. Так что когда бесшумно раздвинулись кусты и прекрасно узнаваемая фигура тенью скользнула в беседку, я не испытала почти никаких чувств.
– Поиграешь мне, аурем?
– Простите, господин Риедарс, боюсь, я не в настроении.
Чёрный Вепрь подобрался ближе. Но, видимо, заметил моё подавленное состояние, и не стал подсаживаться вплотную. Я неотрывно смотрела на догорающую свечу на рояле. Письмо я давно убрала в карман, перечитывать эти строки не хотелось – и так каждое слово намертво въелось в память и свербило изнутри.
Кайарахи кивнул и замер рядом безмолвной горой. Но спустя пару минут я заметила, как бегло мелькают его пальцы у шеи. Моё невежливое молчание и не самый любезный отказ всё же вошли в запоздалый конфликт с воспитанием. Тогда я спросила, но больше из вежливости, чем из действительного любопытства:
– Всегда было интересно узнать, господин кайарахи: что означают эти косички у дэвров? Может, вы поведаете мне эту тайну?
– Нет от тебя тайн, аурем, – тихо пробасил Вепрь. – Сейчас обещание плету. Дал сегодня другу. Выполню – распущу.
– То есть как узелок на память?
– Зарок. А на память вот эта, – Вепрь тронул косицу с тремя белыми бусинами. – Чтобы о родине всегда помнить. Сил придаёт. Посмотришь – и знаешь: ждут тебя там; есть куда вернуться.
– А эта? – я указала на косичку, что шла от правого виска – в неё был вплетён тонкий алый шнурок.
– Эта… А эта ни к чему уже, – очень тихо сказал Вепрь. – Расплетёшь, Аурелия?
Меня удивила эта просьба, и я уже было протянула руку. Волосы у кайарахи были густые, гладкие, и мне столько раз до этого хотелось провести по ним рукой, пропустить сквозь пальцы, что сначала даже не задумалась. Но вовремя опомнилась и отдёрнула руку.
– Извините, господин Риедарс. Просто за три недели, проведённые среди хойя, я поняла, что каждое слово и действие дэвров зачастую наполнено скрытым смыслом и, не зная его, легко оказаться в неловком положении. Как это «аурем менс», которое за одну секунду в глазах остальных дэвров сделало меня вашей… вашей… боги милостивые, я даже слова подобрать не могу. Я поняла тогда ваше стремление защитить меня от посягательств, но всё же такие вещи нужно оговаривать заранее. Нельзя ведь так, без согласия…
Кажется, мои слова Вепрю снова не понравились. Да что ж такое, чем я весь день его гнев вызываю…