Глава IX посвящена динамике экономических и социальных институтов. В ней сравнивается организационное, контрактное и институциональное развитие магрибских и генуэзских торговцев. Экономисты часто предполагают, что на это развитие влияют оценки эффективности, отражающие, в частности, попытки снизить транзакционные издержки [Williamson O., 1985; Уильямсон, 1996]. Однако сравнительный анализ развития двух этих обществ позволяет установить значимость прошлых институциональных элементов, направляющих такое развитие. Более того, эти разные институциональные элементы отражают культурное влияние на институциональный отбор. Начальные культурные и социальные факторы влияют на институциональный отбор, включаются в итоговые институты, воспроизводимые ими, и соответственно оказывают устойчивое влияние на институциональное, организационное и контрактное развитие.
VI. Теория эндогенных институциональных изменений
Предпосылкой исследования эндогенных институциональных изменений является признание механизма, который позволяет институтам сохраняться в отсутствие изменений среды и демонстрировать стабильность, несмотря на подобные изменения. Такие социологи, как Бергер и Лукман [Berger, Luckmann, 1967; Бергер, Лукман, 1995], Серль [Searle, 1995] и Гидденс [Giddens, 1997; Гидденс, 2005], давно отметили значимость изучения механизмов, благодаря которым сформировавшийся институт продолжает существовать. Однако социология не предложила удовлетворительного аналитического аппарата, который позволил бы изучать подобные феномены. Как отмечает Скотт, «устойчивость созданных институтов – недостаточно изученный феномен [в социологии]… Общепринятый термин, используемый для описания устойчивости, – инерция, но если поразмыслить, он кажется слишком пассивным и беспроблемным, чтобы как-то помочь в исследовании этой области» (см.: [Scott, 1995, p. 90; DiMaggio, Powell, 1991a, p. 25; Thelen, 1999, p. 397]).
В экономике исследование институциональной устойчивости обычно ассоциируется с изучением зависимости от институциональной траектории развития [North, 1990; Норт, 1997; David, 1994; Greif, 1994a]. Идея зависимости от пройденного пути первоначально была предложена для изучения технологий [David, 1985; Arthur, 1988, 1994]. Она постулирует, что «настоящее положение дел» требует изучения «исходного контекста или набора обстоятельства, а также… последовательности связующих событий, которые позволяют прошлому продолжать влиять на форму настоящего» [David, 1994, p. 206].
Инструментарий теории игр и взгляд на институты, изложенный в предыдущих главах, позволяют выделить особые механизмы институциональной устойчивости. В ситуациях, когда институты формируют поведение, убеждения мотивируют его, а наблюдаемое поведение подтверждает значимость этих убеждений. В совокупности эти самоподдерживающиеся (и воспроизводящиеся) убеждения и поведение оказываются устойчивым равновесием: наблюдаемое поведение воспроизводит убеждения, которые формируют его, поскольку оно подтверждает уверенность каждого индивида в том, что другие будут вести себя определенным образом, а ввиду таких убеждений для каждого индивида оптимально будет поступать так же. Показывая, какие убеждения и поведение могут быть самоподдерживающимися в данном окружении, теоретико-игровой подход обнаруживает границы этого механизма. Он демонстрирует, какие экзогенные изменения могут привести к тому, что актуальное поведение перестанет быть самоподдерживающимся и потому изменится.
Однако изучение институциональных эндогенных изменений представляется особенно сложным, когда институты рассматриваются в качестве равновесных феноменов. В институте поведение каждого игрока является наилучшей реакцией. Очевиден вывод, что изменение в самоподдерживающемся институте должно иметь экзогенное происхождение, поскольку ни у кого нет стимулов для отклонения от форм поведения, связанных с данным институтом.
Как отмечают П. Холл и Р. Тэйлор, изучение институтов в качестве состояний равновесия «приводит подобный анализ к противоречию. Одна из предпосылок такого подхода состоит в том, что началом создания института всегда служит нечто, с высокой вероятностью отражающее равновесие Нэша. А раз так, не совсем понятно, как действующие лица могут согласиться на изменения в существующих институтах» [Hall, Taylor, 1996, p. 953]. Следовательно, эндогенное институциональное изменение представляется противоречием в определении[148]. Действительно, анализ институциональных изменений с использованием теории игр имел дело главным образом с динамикой, запускаемой изменениями параметров, экзогенных по отношению к исследуемым институтам.
В этой главе я показываю, что равновесный подход может быть дополнен исследованием эндогенных институциональных изменений. Признание различия между институтами и теоретико-игровыми равновесиями позволяет ввести два взаимосвязанных понятия – квазипараметры и институциональное усиление. Прежде чем обсуждать эти понятия, важно отметить различие между параметрами и переменными, проводимое в теории игр. Параметры экзогенны рассматриваемой игре. Если они меняются, надо изучать складывающееся множество равновесий. Напротив, переменные определяются эндогенно как исходы игры.
Институциональный анализ, использующий теоретико-игровой инструментарий, обычно сосредоточивается на единичной транзакции (например, нарушение или защита правителем прав собственности) и изучает в качестве переменных самоподдерживающееся поведение (например, обеспечение безопасности прав собственности), соотносящееся с данным набором параметров.
Мы же в этой главе утверждаем, что при изучении самоподдерживаемости совершенно верно в концептуальном отношении и продуктивно в аналитическом рассматривать некоторые аспекты ситуации как параметры, а при изучении институциональной динамики – как переменные, способные изменяться. Правильным подходом является изучение того, действительно ли институт, анализируемый в качестве теоретико-игрового равновесия, эндогенно влияет на аспекты ситуации, отделенные от поведения в рассматриваемой транзакции.
Выдвигаемая здесь идея заключается в том, что некоторые из таких аспектов нужно рассматривать в качестве параметров при изучении самоподдерживаемости в краткосрочной перспективе, но в долгосрочной перспективе их следует рассматривать в качестве эндогенно детерминированных, т. е. переменных. Параметры, которые таким образом претерпевают эндогенные изменения и оказывают подобное воздействие, мы будем называть квазипараметрами. Маржинальные изменения квазипараметров не ведут к изменению существующего и ожидаемого поведения, связанного с данным институтом.
Анализ равновесия подталкивает к изучению квазипараметров, выявляя факторы, которые превращают определенное поведение в равновесие. Различия между параметром, переменной и квазипараметром не является жестким и основано на эмпирических наблюдениях. Если самоподдерживающиеся исходы влияют на значения одного или нескольких параметров, поддерживающих наблюдаемое равновесие так, что это может привести к изменению поведения в долгосрочной перспективе, такие параметры лучше представить в качестве квазипараметров.
Институт является усиливающим, когда поведение и процессы, вызываемые им, благодаря их влиянию на квазипараметры расширяют диапазон значений параметров (и соответственно ситуаций), при которых институт является самоподдерживающимся. Если институт усиливает сам себя, большее число индивидов в большем количестве ситуаций сочтет наилучшим вариантом поддержать поведение, связанное с этим институтом[149]. Если они оказываются самоподдерживающимися, экзогенные изменения в фоновой ситуации, которые в противном случае привели бы его к изменению, не достигают такого результата. Институт оказывается самоподдерживающимся для более обширной области параметров. Однако такие процессы усиления не всегда осуществляются. Процессы, вызываемые ситуацией, могут подорвать способность связанного с институтом поведения к самоподдержанию. Поведение, которое влечет за собой институт, может посеять семена своего собственного упадка. Будет ли это изменение постепенным или внезапным, ограниченным или всеобъемлющим, зависит от природы этих процессов.
Представление эндогенных институциональных изменений в качестве результата деструктивных процессов игнорирует влияние институтов на мотивацию, заставляющую изобретать или принимать новые институциональные элементы, а также создавать новые ситуации. Эти важные вопросы отложены нами до следующей главы[150].
Исторический институционализм в политических науках представляет собой ту линию исследований, которая уделяет особое внимание институциональным изменениям [Hall P., Taylor, 1996; Thelen, 1999; Pierson, Skocpol, 2002]. В таких исследованиях подчеркивается значение исторических процессов в формировании институтов, но не предлагается никакой теории, способной обеспечить изучение взаимосвязей между стабильностью, процессами и изменениями. Как отмечает Пирсон [Pierson, 2000, p. 266], серьезным препятствием на пути исторического институционализма было то, что институциональные объяснения «как правило, зачастую объяснялись ex post, “внешними шоками”. Следует, однако, ожидать, что подобные моменты изменений наступают тогда, когда новые условия прерывают или перекрывают действие особых механизмов, которые ранее воспроизводили наличное [поведение]».
Соединение теоретико-игрового и исторического подходов (посредством изучения взаимозависимости факторов, связанных с самоподдерживающимся характером института, вызываемых ими процессов и влияния этих процессов на самоподдерживаемость института) обогащает оба эти подхода. (Обсуждение связи между историческим институционализмом и развиваемой здесь позицией см.: [Greif, Laitin, 2004].)
В разделах 1 и 2 этой главы рассматривается институциональная устойчивость и стабильность. В разделе 3 вводятся понятия квазипараметров и подкрепления. В разделе 4 благодаря изучению политических институтов Генуи и Венеции в период раннего Нового времени показывается, что самоподдерживающиеся институты могут быть либо самоусиливающимися, либо саморазрушающимися.
В разделе 6 основное внимание уделяется институтам, основанным на репутации; там же объясняется, почему институты могут обладать «жизненным циклом», в течение которого они сначала усиливаются, а потом подрываются. Раздел 7 посвящен дальнейшему развитию нашей аргументации.
1. Устойчивость
Как уже отмечалось в главе V, чтобы институт сохранялся в течение некоторого времени, он должен воспроизводиться. Институт воспроизводится, когда правила и убеждения, которые обеспечивают, направляют и мотивируют действия индивида, не опровергаются наблюдаемым поведением или результатами. Следовательно, правила и убеждения подтверждаются наблюдаемым поведением и результатами. Эти правила и убеждения обеспечивали, направляли и мотивировали исходное поведение, поскольку ожидания согласуются с результатами.
Д. Льюис [Lewis, 1969, p. 41–42] прекрасно формулирует эту идею воспроизводства убеждений посредством равновесного поведения: «Каждое новое действие, согласующееся с регулярностью [поведения, связанного с данным равновесием], дополняет наш опыт общего согласования, – пишет он. – Наш опыт общего согласования в прошлом заставляет нас – в силу наличия прецедента – ожидать подобного согласования и в будущем… Так и получается: мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы здесь, потому что мы здесь. Как только этот процесс запущен, мы получаем метастабильную, самоподдерживающуюся систему предпочтений, ожиданий и действий, способную сохраняться неопределенно долгое время». Структура порождает поведение, которое в силу собственной самоподдерживаемости воспроизводит эту структуру.
Этот механизм устойчивости зиждится на интуитивно понятных тезисах. Индивиды дальновидны: они оценивают шансы, прежде чем сделать что-то, и принимают в расчет то, что, вероятно, сделают другие. Они также ориентируются на прошлое, оценивая собственные убеждения на основе наблюдаемых результатов[151]. Этот механизм устойчивости описывается условием Нэша, требующим, чтобы каждый индивид имел верные убеждения относительно поведения других людей (см. Приложение А и главу V). Любой институт, являющийся самоподдерживающимся с точки зрения условия Нэша, также воспроизводит сам себя поведением, которое он формирует.
Исторические примеры, приведенные в предыдущих главах, иллюстрируют значимость причинно-следственного механизма для институциональной устойчивости, описываемой условием Нэша. Например, устойчивость магрибской коалиции отражает самоподдерживаемость верных поведенческих убеждений и поведения. Наилучшая реакция торговцев на убеждение в том, что каждый будет следовать определенному поведенческому правилу, – тоже следовать такому правилу. Наблюдаемое поведение, демонстрирующее определенный уровень честности и наем исключительно агентов – членов коалиции, в свою очередь, воспроизводило (подтверждало) эти убеждения.
Итак, теория игр учитывает условия и механизм, обеспечивающие, что структура (общеизвестные правила и убеждения) порождает поведение, воспроизводящее эту структуру. Однако стоит отметить различие между теоретико-игровым и институциональным анализом. Во-первых, теоретико-игровой анализ предполагает, что всем игрокам известны правила игры; институциональный анализ признает, что индивиды играют по отношению к институционализированным правилам и узнают о различных аспектах ситуации через социальные правила, поведение других людей и прочие подобные результаты, поддающиеся наблюдению.
Как я покажу позже, из этого следует, что некоторые индивиды могут не распознать скрытых изменений различных аспектов ситуации и потому не изменят соответствующим образом свое поведение. В подобных случаях институты могут сохраняться, и часто действительно сохраняются, несмотря на изменения параметров.
Этот механизм институциональной устойчивости также способствует стабильности того, что часто называют культурными и социальными (организационными) сторонами общества. Институционализированные правила, когнитивные нормы и организации – это компоненты институтов, формирующих поведение. В то же время они являются частью культурных и социальных аспектов общества, поскольку предполагают особые социальные позиции, пронизывают предпочтения индивидов и образуют усвоенные и иные убеждения, являющиеся общеизвестными социетальными чертами.
Следствием наложения институциональных и культурно-социальных особенностей является то, что описанный механизм институциональной устойчивости способствует также устойчивости культурных и социальных свойств данного общества.
Магрибская социальная структура (группа магрибских торговцев) была составляющей института, который поддерживал благосостояние членов группы. Различие в поведении по отношению к членам и нечленам группы, порождаемое этим институтом, воспроизводило эту отличительную социальную идентичность. Организации купеческих гильдий воспроизводились сходным образом.
Этот процесс воспроизводства ведет к тому, что эндогенные процессы, отнимающие у определенного института самоподдерживаемость, также приводят к тому, что взаимно накладывающиеся культурные и организационные особенности более не воспроизводятся в поведении, мотивируемом соответствующим институтом[152].
2. Стабильность в условиях эндогенного изменения параметров
Теоретико-игровой анализ институтов традиционно фокусировался на изучении отношений между правилами игры и равновесным поведением – кооперацией, войнами, политической мобилизацией, социальными беспорядками – в транзакциях, заданных игрой. В подобном анализе проясняется зависимость возможных равновесий и соответственно институтов от различных параметров (таких как выигрыши от разных действий, факторы дисконтирования, предпочтения рисков, богатство и число игроков) соответствующей игры. Теоретический аппарат позволяет выделить условия, при которых экзогенное изменение параметров приведет к тому, что институт перестанет быть самоподдерживающимся.
Сосредоточенность на регулярности поведения в определенной транзакции, ограниченной заданным набором параметров, отвлекает внимание от возможных последствий института, выходящих за пределы этого поведения. Институты влияют на такие факторы, как богатство, идентичность, способность, знания, убеждения, территориальное распределение и специализация занятий, которые обычно принимаются в качестве параметров правил игры. Хотя иногда невозможно доказать, что институты вообще имеют такие последствия, сложно представить институт, который в долгосрочной перспективе не порождает следствия, выходящие за пределы поведения в транзакции, которой он управляет. В рамках теории игр подобное влияние задает динамическую настройку переменных, которые, если бы это влияние было проигнорировано, рассматривались бы в качестве параметров игры, повторяемой в каждом из периодов (см. Приложение А).
В рамках теории игр подобные изменения не обязательно ведут к изменению поведения. «Народная» теорема о повторяющихся играх (она излагается в Приложении А) конкретизирует общее теоретико-игровое представление о том, что при данном наборе параметров обычно существует множество равновесий. Теорема также предлагает логический вывод: обычно определенное равновесие может поддерживаться при достаточно широком интервале параметров. Если комбинация стратегий является равновесием, обычно это равновесие в определенном наборе параметров.
Специалисты по теории игр давно признали, что она не предсказывает изменения в поведении, которые должны следовать за изменением параметров. Моригучи [Moriguchi, 1998] называет «институциональной опорой» набор параметров, при котором определенный стратегический набор оказывается равновесием, в результате чего соответствующий институт может стать преобладающим.
Действительно, у индивидов обычно есть весомые основания продолжать следовать прежним образцам поведения даже в условиях предельных параметрических изменений. Таков случай различных взаимосвязанных оснований – например, знаний и координации, которые затрагивались в главе V. Другие основания (например, внимание и привычку) мы введем далее.
В разделе 1 главы V я доказывал, что институционализированные правила обеспечивают когнитивные, координационные и информационные основания поведения на уровне индивида. Институционализированные правила поведения агрегируют представления, знания и информацию в сжатой форме и направляют индивидов на разыгрывание равновесной стратегии в задаваемой таким образом игре. Индивиды играют по институционализированным, а не общеизвестным правилам игры.
Следовательно, прошлое поведение может сохраняться, так что индивид будет по-прежнему следовать институционализированным в прошлом правилам поведения, несмотря на маржинальные изменения параметров. Этот исход возникает вследствие того, что институционализированные правила, освоенные в прошлом, передают эти когнитивные модели, предоставляют агрегированную информацию и направляют поведение.
Пока поведение других людей (причины которого индивид может и не понимать) не покажет, что эти модели неверны или что параметры изменились, индивид не изменит свое поведение, если при ответе на когнитивное и информационное содержание превалирующих институционализированных норм ему по-прежнему лучше следовать этому образцу поведения.
Иными словами, тот факт, что субъекты играют по отношению к правилам, означает, что изменения различных аспектов, включенных в правила игры, влияют на поведение только тогда, когда те, кто наблюдает эти изменения, обнаруживают их именно в поведении субъектов[153]. Если же они ничего не обнаруживают, поведение продолжает воспроизводить соответствующие убеждения и институт сохраняется.
В основополагающей работе Шеллинга [Schelling, 1960; Шеллинг, 2007] о фокальных точках подчеркивается значимость координации при выборе поведения в стратегических ситуациях с множественными равновесиями. С этим моментом связан аргумент, что из-за потребности в координации индивиды продолжают следовать прошлым формам поведения даже в условиях наблюдаемого маржинального изменения параметров. Они поступают так, потому что сталкиваются с ситуацией, в которой одной рациональности для выбора поведения недостаточно (ведь возможно множество самоподдерживающихся исходов). Поэтому они полагаются на институционализированные правила, которые должны руководить ими. В этих обстоятельствах поведенческие правила, усвоенные в прошлом, оказываются наилучшим индикатором, позволяющим предсказать будущее поведение – причем даже в том случае, когда некоторые индивиды и организации способны скоординироваться для нового поведения.
По многим причинам подобной координации часто не удается достичь даже в том случае, когда она выгодна. Невозвратные издержки, связанные с координированием изменения, проблема безбилетника, вопросы распределения, неопределенности, ограниченное понимание альтернатив и информационная асимметрия – все это может помешать координации, обеспечивающей новое поведение. В разрабатываемой здесь терминологии потребность в координации для выбора одного образца поведения из множества возможных предполагает, что даже наблюдаемые маржинальные изменения правил игры вряд ли повлекут за собой поведенческие изменения, поскольку прошлое поведение образует ту самую фокальную точку.
То, что индивид видит, знает и понимает в данной ситуации, отражает определенный объем внимания, уделяемого им данной задаче. Внимание является дефицитным ресурсом [Simon, 1976]. Институционализированные правила позволяют индивидам выбирать поведение в сложных ситуациях, а принятию решений в неинституционализированных ситуациях уделять ограниченное внимание. Люди не оценивают оптимальность каждой реакции на каждый выбор, совершаемый ими в жизни [DiMaggio, Powell, 1991a]. В частности, они не оценивают такие ответы в ситуациях, в которых их поведение направляется институтами. В подобных ситуациях изменения параметров, которые были бы замечены, если бы наблюдению за ними уделялось больше внимания, могут остаться незамеченными, что способствует неизменности поведения.
Кроме того, те, кто наблюдает за изменениями параметров и может указать на них другим людям, не всегда имеют стимул к подобным действиям. Ограниченный объем внимания предполагает, что даже потенциально наблюдаемые изменения правил игры могут остаться незамеченными и, следовательно, никак не повлиять на поведение.
Рассуждение и привычка связаны друг с другом в своем влиянии на поведение [Margolis, 1987, p. 29][154]. Однако после того, как определенная форма поведения оказывается институциализированной, индивиды начинают все больше полагаться на привычки и заведенный порядок, а не на разум и рассуждения. Обычно мы следуем институционализированным образцам поведения из-за дефицитности когнитивных ресурсов [Clark, 1997a, 1997b; Nelson R., Winter, 1982; Nelson R., 1995; March Olsen, 1989]. Привычка позволяет людям распределять дефицитные когнитивные ресурсы для других задач. Когда индивиды руководствуются привычкой и заведенным порядком, т. е. меньше полагаются на рассуждение, прошлое поведение сохраняет свою силу, несмотря на маржинальные изменения параметров.
3. Квазипараметры и усиление
Многие характеристики, которые обычно принимаются в качестве параметров в формулировках повторяющихся игр, имеют два свойства: они могут постепенно изменяться под воздействием изучаемого института, причем маржинальные изменения в них не обязательно заставляют меняться поведение, связанное с данным институтом. Эти характеристики не вызывают действий, связанных с данным институтом, потому что люди ex ante не признают, не предсказывают, непосредственно не наблюдают, не понимают или не уделяют внимания изменениям этих характеристик и последствиям, порождаемым этими изменениями в институте.
И даже когда это не так, данные изменения не заставляют изменяться связанное с институтом поведение по причине координационных проблем, возникающих ex post. Эти характеристики не являются ни параметрами (поскольку они эндогенно меняются), ни переменными (поскольку напрямую они не обусловливают поведение), – они оказываются квазипараметрами.
Поскольку субъекты не распознают изменения квазипараметров или их значение, при изучении самоподдерживаемости института в краткосрочной перспективе квазипараметры могут рассматриваться в качестве параметров (экзогенных и фиксированных). Однако при изучении тех же институтов в долгосрочной перспективе они должны рассматриваться в качестве эндогенных переменных[155].
Изменения квазипараметров, вызываемые институтом, могут подкрепить или подорвать этот институт. Институт подкрепляет сам себя, когда со временем вызываемые им изменения квазипараметров приводят к тому, что связанное с институтом поведение оказывается самоподдерживающимся в большем числе ситуаций и при большем числе других параметров. Самоподдерживающийся институт, который подкрепляет сам себя, является самоусиливающимся институтом. Самоподдерживающийся институт может также подорвать сам себя, когда вызываемые им изменения квазипараметров приведут к тому, что связанное с ним поведение окажется самоподдерживающимся в меньшем числе ситуаций.
Таким образом, для эндогенных институциональных изменений центральным моментом является динамика самоподдерживающихся убеждений и соответствующего поведения. Изменение убеждений составляет институциональное изменение; оно осуществляется, когда соответствующее поведение перестает быть самоподдерживающимся, а это, в свою очередь, заставляет индивидов поступать так, что их поведение перестает воспроизводить связанные с ним убеждения[156].
Подрывные процессы могут заставить ранее самоподдерживающееся поведение перестать быть таковым, что ведет к институциональному изменению. Достаточным условием эндогенного институционального изменения являются те последствия института, которые постоянно подрывают связанное с этим институтом поведение.
И наоборот, необходимым условием сохранения института в течение определенного времени является то, что число ситуаций, в которых связанное с ним поведение является самоподдерживающимся, не должно уменьшаться: поведенческие следствия института должны усиливать его – хотя бы незначительно. Следовательно, если институт не усиливает сам себя (пусть и незначительно), поведение, связанное с ним, скорее всего не будет самоподдерживающимся, и произойдет эндогенное институциональное изменение.
Рассмотрение вопроса усиления демонстрирует значимость еще одного, косвенного, варианта эндогенного влияния института на собственное изменение: он может влиять на него, определяя величину и характер экзогенных шоков, необходимых для изменения убеждений и поведения, связанных с данным институтом. Когда институт усиливает сам себя, связанное с ним поведение не меняется, однако усиленный институт все равно оказывается более устойчивым, чем прежде. Связанное с ним поведение становится самоподдерживающимся в ситуациях, в которых ранее оно не было таковым. Усиление ведет к институциональному гистерезису; институт будет самоподдерживающимся в тех ситуациях, в которых до своего усиления он не мог быть таковым.
Прямо противоположное имеет место в случае института, который подрывает сам себя. Усиливая или подрывая самого себя, институт косвенно влияет на свое изменение, определяя величину внешнего изменения параметров, необходимого для того, чтобы связанное с ним поведение перестало быть самоподдерживающимся.
Институты могут меняться благодаря эндогенным процессам, экзогенным шокам или комбинации двух этих факторов. Механизм, осуществляющий институциональное изменение в том случае, когда поведение, связанное с институтом, перестает быть самоподдерживающимся, зависит от природы квазипараметров, определяющих границы самоусиления. Если эти изменения квазипараметров не поддаются наблюдению, недостоверны или не признаются, механизм институционального изменения с большей вероятностью будет отражать стремление индивидов экспериментировать и рисковать, отклоняясь от прошлых образцов поведения, или же появление индивидов с лучшим знанием ситуации, которые самим своим поведением демонстрируют новое институциональное равновесие[157].
И в том и в другом случае обучение новому идет медленно, так что может понадобиться много времени на то, чтобы самоподрыв института отобразился в новом поведении.
Когда подрыв, ведущий к институциональному изменению, не предвидится ex ante, однако многие индивиды ex post признают то, что следование прежним образцам поведения уже не является оптимальным вариантом, изменение проявится во внезапном отказе от прошлого поведения[158]. Поэтому институциональное изменение можно охарактеризовать через пунктирные равновесия [Gould, Eldrege, 1977; Krasner, 1984; Aoki, 2001], в которых изменение на самом деле является эволюционным, но проявляется так, словно бы оно было внезапным. Такое резкое изменение обычно связывается с кризисом, который показывает, что прошлое поведение уже не является равновесием.
Институт также может перестать быть самоподдерживающимся из-за наблюдаемых изменений квазипараметров, которые вполне понятны. Когда грядущее изменение поведения становится все более и более очевидным, агенты, принимающие решения, начинают понимать, что прошлое поведение становится менее самоподдерживающимся – т. е. механизм, ведущий к институциональному изменению, оказывается осознанным, а само изменение с большой вероятностью будет в таком случае постепенным.
Альтернативные формы поведения, определение новых правил в коллективном процессе принятия решений и планомерное введение организаций – распространенные проявления этого механизма. Подобное институциональное изменение часто проявляет себя в целенаправленном усилении (преимущественном введении усиливающих институциональных элементов), которое обычно осуществляется постепенно. Институциональное изменение примет в этом случае форму восстановления прежнего поведения, которое, однако, будет усиливаться другими институциональными элементами. Именно это мы видели в организационной эволюции института купеческих гильдий.
Подобно целенаправленному усилению, которое должно противодействовать ожидаемому самораспаду института, существование определенного института может вызвать скоординированные действия, направленные на его подрыв и установление другого самоподдерживающегося поведения.
Подобный скоординированный подрыв отражает следующее: ни один индивид, недовольный существующим институтом, не может изменить его, однако благодаря индивидам, действующим коллективно, такое изменение возможно[159].
Например, они могут подорвать институт, объединяя свои ресурсы и используя их для увеличения выигрышей, получаемых другими людьми, следующими той форме поведения, которую они хотят институциализировать. Ресурсы необходимы, потому что институционализированное поведение – это наилучшая реакция каждого, и чтобы подтолкнуть человека к усвоению пока еще не институционализированного поведения, необходимо поменять мотивацию (например, изменяя убеждения, относящиеся к последствиям этого поведения).
Как только поведение достаточно большого числа людей сдвигается к новому самоподдерживающемуся поведению, лучшим ответом всех остальных будет принятие этой формы поведения. Предыдущий институт подорван, и происходит институционализация нового поведения. Как только достигнут такой результат, необходимость в трате ресурсов на стимулирование этого поведения может отпасть.
4. Самоусиление: повесть о двух городах
Чтобы проиллюстрировать этот динамический подход к институциональным изменениям, я дам оценку опыта Венеции и Генуи эпохи зрелого Средневековья, анализируя политический режим каждого города как институт, сформированный из следующих элементов: организация структур управления; правила выбора лидеров и поведения; нормы, правила и убеждения, разделяемые гражданами[160].
Жители поселений вокруг Венецианской лагуны основали Венецию в качестве отдельного политического образования в 697 г.; а жители Генуи организовались в общину около 1096 г. К середине XIV в. Венеция и Генуя стали двумя наиболее успешными в коммерческом отношении морскими городами-государствами Итальянского полуострова.
Возвышение обоих этих городов отражает возможности торговой экспансии, обеспеченные морским и военным упадком мусульманских и византийских сил в Средиземноморье, особенно в XII в. В этот период оба города оказались в политическом вакууме: ни Византийская империя (отстаивающая свою власть над Венецией), ни Священная Римская империя (претендовавшая на Геную) были не в состоянии по-настоящему вмешиваться в локальные политические процессы.
В результате упадка центральной власти в обоих городах важнейшими элементами социальной организации стали кланы и династии [Hughes D., 1978]. Как отмечает Херлихи, «семья в форме корпорации или консорциума с большим успехом, нежели нуклеарное домохозяйство, могла защитить свое богатство и статус… [что усиливало] семейную солидарность, по крайней мере в среде аристократических классов» [Herlihy, 1969, p. 178]. И в Генуе, и в Венеции наиболее сильные кланы согласились на политическую кооперацию, необходимую для отстаивания их экономических интересов[161]. Итоговые политические институты регулировали особого рода транзакцию: они мотивировали членов сильных городских кланов и семей делегировать политические полномочия и ресурсы в обмен на политический порядок и экономические выгоды от коллективного действия.
Политическая организация в Генуе и Венеции внешне кажется одинаковой. Оба города управлялись олигархиями, политические лидеры de jure избирались всеми гражданами и подчинялись закону. На вершине венецианской политической системы стояли дож и герцогский совет. Генуя сначала управлялась консулами, а после 1194 г. – одним или несколькими представителями исполнительной власти, называемыми podesta (власть), и советом ректоров. Политические институты, установившиеся в Венеции и Генуе с конца XII в., в равной мере могли поддержать межклановую кооперацию, которая первоначально подстегивала коммерческую экспансию и способствовала политическому порядку.
Несмотря на эти сходства, истории двух городов сильно отличаются. Венеция оказалась способной поддержать политический порядок в меняющемся экономическом окружении и мобилизовать ресурсы для обеспечения экономического процветания даже после упадка торговли с Дальним Востоком. На протяжении этого периода привязанность членов общества к клановой структуре постоянно снижалась. Напротив, в Генуе политический порядок часто нарушался, что способствовало экономическому упадку города. При этом социальная и политическая значимость кланов постоянно росла.
Как объяснить различие в траекториях этих городов, обладавших сходными начальными условиями, внешними возможностями и базовыми политическими структурами? Чтобы понять эти истории и их долгосрочные последствия, я предлагаю изучить институты этих городов. Происхождение двух различных институтов Генуи и Венеции не является главным вопросом нашего анализа. И все же институциональные отличия, которые объясняют относительный успех Венеции, вероятно, отражают институциональное наследие поста дожа, изначально более равное распределение межклановой военной мощи и богатства, а также наличие ряда талантливых лидеров, которые координировали и развили определенные элементы институтов Венеции.
И в Генуе, и в Венеции первоначально были созданы политические режимы, которые оказались достаточно самоподдерживающимися, чтобы способствовать межклановой кооперации и экономическому процветанию. Однако институты Генуи были самоподрывающимися, тогда как институты Венеции – самоусиливающимися.
Чтобы развить это рассуждение, я перейду к рассмотрению квазипараметров – таких как богатство городов, сила popoli (незнатных жителей), а также социальные идентичности кланов. Понять последующую историю городов можно, изучив динамику этих квазипараметров в двух различных институциональных равновесиях. Изменения квазипараметров Генуи подорвали политический порядок, сделав институты города восприимчивыми к относительно незначительным экзогенным сдвигам в силе кланов, торговых возможностях и уровне внешней угрозы. В случае Венеции изменения квазипараметров возымели противоположный эффект.
В течение первого столетия существования Генуи (1096–1194 гг.) выборные консулы были политическими, административными и военными лидерами. Эти консулы являлись представителями основных генуэзских кланов [Hughes D., 1978, p. 112–113]. Контроль над консулами позволял кланам получать экономическую выгоду от ресурсов и власти города.
Поведение этих консулов и представляемых ими кланов определялось убеждением в том, что кланы готовы использовать друг против друга военные силы, если им представится возможность заполучить политическую власть над городом.
Таким образом, самоподдерживающийся институт, который регулировал взаимоотношения между кланами, основывался на взаимном сдерживании: каждый из двух главных генуэзских кланов ожидал, что другой будет использовать свою военную силу для получения политической власти и экономического господства в городе, но от перехода к соответствующим действиям их удерживала военная сила другого клана.
Следовательно, каждый из двух главных генуэзских кланов имел мотив мобилизовать собственные ресурсы для межклановой кооперации, чтобы способствовать экономическому процветанию Генуи, которое, однако, не должно было понижать способность клана сдерживать властные претензии соперника.
Первоначально относительно высокий выигрыш от совместной мобилизации ресурсов означал, что межклановое соперничество не помешает межклановой кооперации. Но поскольку межклановая кооперация повышала экономическое благосостояние Генуи (эндогенное изменение квазипараметра), она превратила политический контроль над городом в еще более привлекательную цель, усилив конкуренцию за политическое и экономическое господство в городе.
Страшась того, что любой временный упадок их относительной силы создаст возможность, которой не преминет воспользоваться другой клан, кланы ввязались в «гонку вооружений». Она привела к еще одному изменению квазипараметров: скупке земель, укрепляемых кланами, чтобы контролировать определенные кварталы; созданию сетей патронажа; такой социализации членов кланов, которая обеспечивала интернализацию лояльности клана и делала нормой месть, направленную на защиту его чести.
Внешняя угроза стала экзогенным сдвигом параметров, который поддержал межклановую кооперацию. После 1154 г. попытки Фридриха Барбароссы получить фактический контроль над Северной Италией сделали взаимное сдерживание самоподдерживающимся при большем множестве параметров. Эта внешняя угроза не изменила представления членов клана о том, что так поступят другие кланы, если угроза отступит. Однако поскольку кланы считали, что угроза сохранится, у каждого из них было меньше мотивов выступить против другого клана с военной силой. В результате генуэзские кланы совместно мобилизовали свои ресурсы, приобретали заморские коммерческие владения, расширяли торговлю, а экономическая структура Генуи стала основываться на торговле на большие расстояния.
Эта торговая экспансия и структурная трансформация подорвали межклановое взаимное сдерживание, сделав его самоподдерживающимся при меньшем числе параметров. Экономический рост, повысивший прибыль от возможного контроля над всем городом, привел к сокращению числа параметров, при которых взаимное сдерживание оставалось самоподдерживающимся в отсутствие внешней угрозы.
В 1164 г. гражданские войны в Германии отвлекли внимание императора от Италии. В результате уровень внешней угрозы, которой противостояла Генуя, существенно понизился, вернувшись, по всей вероятности, к состоянию до 1154 г. Однако значение квазипараметра богатства теперь было на более высокой отметке, чем ранее, а поскольку убеждения оставались стабильными, прежнее равновесие взаимного сдерживания больше не было самоподдерживающимся.
Коммуна увязла в длительной гражданской войне, в течение которой то один, то другой клан на какое-то время получал верховную власть. Однако как только внешние условия менялись, кто-нибудь сразу же бросал ему вызов. Один генуэзский хроникер XII в. свидетельствует: «Гражданские разногласия, омерзительные заговоры и междоусобицы настолько распространились в городе, что заставили ненавидеть друг друга многих людей, которые стремились завладеть постами консулов коммуны» [Annali, 1190, vol. II, p. 219–220] (Annali Genovesi di Caffaro e dei suoi Continuatori, 1099–1240). Борьба стала особенно ожесточенной в 11891194 гг., когда она поставила под вопрос само существование города.
Эти события отражают не просто сдвиг внешних условий. Они также показывают, что эндогенные изменения (повышение уровня коммерциализации и благосостояния города, прошлые инвестиции кланов в военные силы и патронаж, а также, возможно, формирование идентичностей индивидов как членов кланов) ограничили число параметров, при которых институт Генуи мог быть самоподдерживающимся. Город, остававшийся мирным, несмотря на отсутствие угрозы со стороны императора, в период до 1154 г., погрузился в гражданскую войну, когда после 1164 г. эта угроза снова исчезла. Экзогенная ситуация, которая ранее могла бы и не привести к распаду института Генуи, теперь оказала разрушительное воздействие.
В 1194 г. император Священной Римской империи, которому требовалась помощь генуэзского флота, был заинтересован в прекращении гражданской войны. Обещая награды и угрожая войной, он склонил генуэзские кланы к соглашению, по которому политические институты Генуи менялись путем введения самоподдерживающейся организации, восстанавливавшей межклановое сдерживание и кооперацию.
Новым институтом в центре генуэзской жизни стал негенуэзский институт подеста. Подеста избирался комитетом представителей окрестностей города, который был достаточно обширен, чтобы ни один клан не мог его контролировать. Подеста, нанимаемый на год, чтобы служить в качестве генуэзского военного лидера, судьи и управленца, поддерживался солдатами и судьями, выбираемыми им.
Подеста и его военный контингент повысили способность кланов к кооперации, создав военный баланс между ними. Угроза вмешательства со стороны подеста удерживала каждый клан от атак против другого клана и от претензий на полноту власти в городе. Поскольку подеста платили в конце его срока, угроза была вполне достоверной: если бы тот или иной клан захватил контроль над городом, у него не было бы оснований платить подеста. Эта схема вознаграждения также определила заинтересованность подеста в том, чтобы не изменять на фундаментальном уровне баланс сил между фракциями. Поэтому подеста мог давать убедительные обещания сохранять свою беспристрастность, наказывая только тех, кто нарушил закон, а не весь клан.
В течение некоторого времени институт подеста способствовал межклановой кооперации и соответственно политической стабильности и экономическому росту. Он был самоподдерживающимся институтом, поскольку самоподдерживающееся убеждение в недолговечности политического господства, завоеванного силой, удерживало кланы от соответствующих попыток. Убежденность в том, что все кланы могут выиграть от кооперации, не рискуя своим экономическим положением в военной конфронтации, также мотивировала кооперацию.
И все же, как и консульская система, господствовавшая до подеста, последний не усиливал сам себя – в действительности он нес в себе семена собственного краха. Поскольку подеста основывался на балансе военных сил кланов, а каждый клан хотел поддерживать свою боеготовность, институт подеста поддерживал, а не искоренял соперничество. Каждый клан по-прежнему имел мотив наращивать собственные военные силы, а его члены по-прежнему по большей части идентифицировались с кланом, а не с городом.
Создание alberghi и подъем popolo как отдельной фракции в этот период стали новыми проявлениями отсутствия усиления институционального равновесия. Альберги представляли собой кланоподобные социальные структуры, целью которых было усиление союзных связей между членами различных семей посредством формального контракта или принятия общей фамилии, обычно совпадающей с фамилией наиболее мощного клана альберго [Hughes D., 1978, p. 129–130]. К XV в. альберги, которых насчитывалось около 30 и каждое из которых содержало от 5 до 15 династий, господствовали в политической и экономической жизни Генуи.
В то же время попытки каждого клана развить сеть патронажа и доступ всех жителей города к выгодной заморской торговле привели к тому, что со временем popolo приобрели ресурсы, выработали организацию и получили признание их общих интересов. Это позволило сформировать политическую фракцию, разрушившую контролируемое знатью равновесие.
При подестате поддерживался мир. Однако институты Генуи мотивировали кланы строить сети патронажа (тем самым мобилизуя popoli), насаждать среди собственных членов нормы мести и взращивать идентичность членов клана через альберги, укреплять свои резиденции, а также добиваться военного преимущества над другими кланами. Эти изменения не лишали подестат эффективности в краткосрочной перспективе – он оставался самоподдерживающимся. Однако со временем эти изменения сузили набор ситуаций, в которых политическая структура Генуи оставалась самоподдерживающейся, что повышало вероятность ее разложения. В долгосрочной перспективе подестат не смог сдерживать баланс притязаний на власть конкурирующих кланов Генуи, и система рухнула.
Ранняя история Венеции совпадает с историей Генуи. После начального периода межклановой кооперации развилась межклановая конкуренция, целью которой был захват поста дожа [Lane, 1973; Norwich, 1989; Норвич, 2010]. Изначально дож был византийским представителем власти, но вскоре после установления независимости Венеции (в 679 г.) дож стал выборным монархом, наделенным судебными, исполнительными и законодательными полномочиями. В течение нескольких столетий кланы боролись за контроль над постом дожа. Как и в Генуе, экономической кооперации препятствовало отсутствие института, способного сдерживать межклановое соперничество.
Изменения в Средиземноморье повысили стоимость подобных стычек. К концу XII в. упадок византийских военных сил повысил тот выигрыш, который венецианцы получали от создания политического института, обеспечивающего кооперацию. Они ответили основанием нового самоподдерживающегося института, который стал возможен за счет этой внешней случайности. В центре нового института было убеждение в том, что каждый клан будет воевать с кланом-отступником, который попытается завоевать политическую власть над городом и над его экономическими ресурсами[162].
Это убеждение и обеспечиваемое им поведение могли способствовать формированию общей венецианской идентичности, которая подкрепляла само это убеждение. В любом случае набор институционализированных правил направлял поведение венецианцев к этому самоподдерживающемуся убеждению и формировал условия, необходимые для того, чтобы такие убеждения были самоподдерживающимися.
Эти правила ограничивали полномочия дожа по распределению экономических и политических доходов, снижали способность кланов влиять на результаты выбора дожей (или любого другого официального лица), а также устанавливали жесткий административный контроль над выгодами от межклановой политической кооперации и распределяли эту ренту между всеми значительными венецианскими кланами, чтобы все имели в них долю независимо от связи с тем или иным кланом.
Такое распределительное правление не создавало для кланов стимулов наращивать свою военную силу, чтобы подготовиться к межклановому военному конфликту. Поскольку эти правила были разработаны в период, когда наблюдался упадок византийских и исламских военно-морских сил, а кооперация была наиболее выгодна, венецианцы смогли извлечь максимум из представившейся им возможности[163].
С 1032 г. власть дожей была ограничена установлением совета консулов, так что в итоге она превратилась фактически из выборной монархии в республиканскую магистратуру. В 1172 г. венецианцы посредством своих представительных организаций постановили, что дож никогда не должен действовать в противоречии с рекомендациями своих советников. Чтобы ограничить возможности клановой политической машины использовать народную поддержку для влияния на выборы, избрание дожей было доверено официальному номинирующему комитету, который избирался и формировался в ходе сложного процесса, основанного одновременно на лотерее и обсуждении. Этот (отчасти случайный) процесс начинался в Большом совете, в котором могли участвовать все взрослые члены сильных кланов.
По жребию из этого совета выбирался комитет тридцати, задачей которого было предложение списка кандидатов на пост дожа. Выбору кандидатов предшествовали девять дополнительных этапов обсуждения и выбора по жребию, до тех пор пока предлагаемая кандидатура не выносилась на одобрение венецианского собрания. Значение кланов и их сетей патронажа понижалось благодаря этим процессам и правилам, требовавшим, чтобы в комитете был только один член семьи и чтобы делегат брал самоотвод в том случае, если в качестве кандидата рассматривался его родственник. Процесс был выстроен так, чтобы можно было быстро достичь решения, при этом снижая возможности манипулирования системой.
Подобный, хотя и менее сложный процесс использовался также при выборах других представителей власти. Их число было довольно значительным, а срок пребывания на посту относительно коротким, так что в определенный промежуток времени занимать разные посты могли члены многих кланов. Комитеты, выдвигавшие кандидатов на многие посты, избирались голосованием в Большом совете по схеме, которая давала каждому человеку, присутствовавшему в совете, одинаковые шансы на прохождение в комитет. Чтобы не допустить извлечения представителями власти незаконных доходов из своих постов, поведение всех чиновников (включая дожа) подлежало проверке со стороны комитетов.
Убеждение, что кланы могут объединяться, чтобы противостоять тому клану, который попытался использовать военную силу для изменения правил, было самоподдерживающимся, поскольку эти правила были выгодны всем кланам. Следовательно, правила и связанные с ними формы поведения были подкрепляющими, поскольку они практически не мотивировали кланы инвестировать в укрепление собственных резиденций или создание сетей патронажа. Ослабляя значение кланов, связывая перспективы среднего гражданина с успехами города и сложившимися в нем порядками, система укрепляла нормы лояльности ему.
Ослабляя кланы, венецианский республиканский магистрат расширил число ситуаций, в которых этот политический институт был самоподдерживающимся. Институт также препятствовал эндогенному образованию политической фракции в среде popoli (простонародья), поскольку магистрат как институт не мотивировал кланы к созданию сетей патронажа, которые позволили бы перекачивать доходы, получаемые от политического контроля над заморскими владениями Венеции, в незнатные кланы[164].
5. Формальное представление институционального усиления
Повторяющиеся игры – это игры, в которых одна и та же стадия повторяется в каждом периоде (см. Приложение А). Такие игры могут показаться менее подходящими для изучения институциональной динамики, чем динамические игры, в которых игра может в каждый период меняться. В действительности, как уже было сказано и как показывает успех теории повторяющихся игр, применяемых для упрощения эмпирических исследований, эта теория позволяет учесть, как люди оценивают свое окружение и принимают решения. Данная теория не выдвигает нереалистических информационных требований и не предполагает вычислительной сложности динамических игр, из-за которых подобные игры оказываются нереалистично требовательными и потому не годными в качестве основы общей теории институциональных изменений. По этой причине я моделирую эндогенную институциональную динамику, используя теоретический аппарат, предлагаемый теорией повторяющихся игр.
В этом разделе предлагается формальное представление игры, в которой есть возможность эндогенного изменения одного из параметров этой игры (выигрышей)[165]. Оно иллюстрирует, как квазипараметры и процессы подкрепления могут быть встроены в стандартную теоретическую модель повторяющихся игр. Чтобы показать общую значимость этого наглядного рассмотрения, я соотнесу его с уже обсуждавшимися эмпирическими исследованиями.
Инструментарий теории игр представляет в явном виде параметры, ограничивающие степень самоподдерживаемости различных убеждений, задействованных в игре, которая обусловлена соответствующими межтранзакционными связями. Использование такого инструментария позволяет нам изучать институциональную динамику, сочетая знания аналитика о данной ситуации (например, о процессах, которые усиливают или ослабляют квазипараметры) с предположениями о том, что именно понимают агенты, принимающие решения, что они знают и наблюдают.
Чтобы понять следствия этой формулировки, рассмотрим бесконечно повторяемую дилемму заключенного, изложенную в Приложении VI.1. Чтобы сфокусироваться на отношениях между самоподдерживающимися институтами и усилением, эта модель принимает во внимание только один институциональный элемент – общую убежденность во взаимной кооперации (результат стратегии [с, с] в равновесии в повторяющихся играх)[166]. В этой игре четыре параметра: начальный кооперативный выигрыш каждого игрока (b0), выигрыш проигравшего (к), дополнительный выигрыш за отказ от сотрудничества, получаемый, когда остальные игроки сотрудничают (е), а также коэффициент дисконтирования (б). В этом представлении (b) – это квазипараметр.
Данная игра отличается от стандартной повторно разыгрываемой модели дилеммы заключенного тем, что она допускает нейтральную, положительную и отрицательную обратную связь прошлого поведения с квазипараметрами. Это ведет соответственно к нейтральному, положительному и отрицательному самоусилению (подрыву). В ситуации с позитивной обратной связью выигрыш b после любого (с, с) исхода увеличивается на £ в следующем раунде игры, подкрепляя институт. В ситуации с отрицательной обратной связью выигрыш b после любого (с, с) исхода понижается на £ в следующем раунде игры, подрывая институт.
Кооперативный выигрыш меняется в зависимости от исхода предыдущего раунда. В случае положительного подкрепления со временем диапазон б, на котором (с, с) будет самоподдерживающимся, увеличивается: следовательно, институт кооперации оказывается не только самоподдерживающимся, но и самоусиливающимся. Это равновесие в краткосрочной перспективе. В долгосрочной оно оказывается равновесием для более обширного диапазона коэффициентов дисконтирования и других параметров.
И наоборот, в случае подрыва кооперация оказывается самоподдерживающейся, но не самоусиливающейся, поскольку диапазон б, на котором (с, с) является самоподдерживающимся, со временем уменьшается. В какой-то момент t в будущем кооперация перестанет быть самоподдерживающейся, а (d, d) станет поведением, связанным с новым институтом.
В этой игре процессы усиления не зависят от знаний игроков о механизме обратной связи. Однако тот, у кого есть такое знание, определяет институциональные ответвления этих процессов. Рассмотрим сначала ситуацию, в которой действующие лица полностью осознают процессы усиления (или подрыва) (случай 1). В этом случае положительное усиление расширяет набор параметров (δ, e, – k, b0), при котором кооперация является самоподдерживающейся (тезис 1).
Кооперация оказывается более чувствительной к этому процессу на ранних этапах, и с наиболее сложными угрозами венецианский политический институт столкнулся именно на ранних стадиях своего развития. И наоборот, отрицательное подкрепление уменьшает набор параметров, при которых возможна кооперация, и благодаря обнаружению этого факта кооперация никогда не станет равновесным исходом.
В реальности часто возможны иные реакции на прогнозируемые подрывные процессы. Изучение Генуи демонстрирует два подобных варианта. Во-первых, кооперация ведет к подрыву за счет увеличения богатства и соответственно желания завладеть им. Каждый генуэзский клан имел мотив сотрудничать с другими кланами только в той мере, в какой его выигрыши от дополнительного богатства перевешивали ожидаемый рост затрат на сдерживание соперника. Следовательно, ответ на подрыв был поведенческим – прекращение кооперации при сохранении институтов взаимного сдерживания.
Второй возможный ответ является организационным, предполагающим изменение организационной компоненты института с целью восстановления его самоподдерживаемости. В 1194 г. равновесие взаимного сдерживания уже не было самоподдерживающимся, однако затраты на него возросли для обоих кланов в результате угрозы императорской интервенции. Ответ был организационным – введение подестата, организации, созданной для восстановления взаимного сдерживания и кооперации, что отражало процесс обучения.
В случае 2 релевантные игроки не распознают процессы усиления и подрыва. В игре с дилеммой заключенного незнание подрыва влечет за собой кооперацию в течение нескольких раундов, пока игроки не узнают, что ситуация изменилась, и не начнут реагировать на нее отказом от кооперации. Однако динамика может принять и иные формы, отражающие более сложные ситуации. Даже если подрывной процесс распознается, стимулы, создаваемые самоподдерживающимся институтом, могут побудить игроков не реагировать на этот процесс.
Зачастую те, кто наблюдает за процессом подрыва, не имеют стимулов открывать этот процесс другим. Такое одностороннее знание о подрыве ведет к краху предыдущего института только тогда, когда человек, располагающий подобным знанием, начинает действовать, демонстрируя свое знание самими своими действиями. За этим крахом могут последовать институциональная перестройка и доработка, нацеленные на восстановление желаемого результата, учитывающего новые знания о ситуации.
6. Жизненный цикл института
Как показывает история Генуи, у институтов могут быть жизненные циклы. Первоначально институты обычно усиливают сами себя, но со временем формируются и подрывные процессы. Исходное усиление отражает помимо прочего роль институтов в обеспечении когнитивных, координационных и информационных оснований для поведения. В процессах институционализации каждый индивид сталкивается с некоторой неопределенностью, порождаемой вопросом, будет ли поведение, вовлеченное в процесс институционализации, выполняться далее и с каким результатом.
Основывать свои действия на том, что, вероятно, будут делать другие, – не всегда абсолютно верное решение. Действия других невозможно достоверно знать ex ante, как отмечалось в главе V, поскольку многие факторы, влияющие на поведение других людей и на исходы, не поддаются непосредственному наблюдению. Ожидаемая ex ante ценность целеориентированного поведения может быть достаточно высокой, однако такие стратегии все равно могут провалиться ex post. Когда же эти формы поведения срабатывают ex post, неопределенность устраняется и включается механизм институциональной устойчивости, тогда как ценность использования этих форм поведения оказывается выше, чем была ex ante. Тот факт, что определенное поведение привело к определенным результатам, усиливает убеждение в том, что стратегия, принятая релевантными ответственными агентами, приведет к тем же результатам и в дальнейшем, так что ей будут следовать с большой вероятностью[167].
Кроме того, институты обычно формируют индивидов теми способами, которые ведут к укреплению этих институтов, так как отклонение от поведения, порождаемого ими, становилось затратным в эмоциональном и социальном плане. Институционализированное поведение и связанные с ним исходы ведут к образованию усиливающих норм, ощущения собственного статуса, идентичности, представлений о себе, стереотипов мышления и идеологий[168]. Регулярность поведения стремится стать нормативно подобающим и правильным образом поведения и потому встраивается в идентичности индивидов. Как только это происходит, последующая социализация еще больше подкрепляет институт.
Это социальное и психологическое усиление, задаваемое институтом, обычно ведет к политической деятельности, нацеленной на его укрепление с помощью законов и постановлений. Подобным образом те, кто получает экономические выгоды от существующих институтов, обычно располагают средствами и влиянием, необходимым для осуществления такой деятельности [Olson, 1982; Олсон, 1996; North, 1990; Норт, 1997; Mahoney, 2000; Pierson, 2000][169]. Наконец, институты мотивируют создание усиливающих организаций и приобретение дополнительных способностей, знаний, а также человеческого и физического капитала, который усиливает их [Rosenberg, 1982; Nelson R., Winter, 1982; North, 1981; David, 1994].
Как только реализуется эта начальная стадия укрепления, может запуститься процесс подрыва, хотя условия, при которых он мог бы осуществиться, еще неясны. Ни одна общая теория не может определить свойства институтов, которые ведут к их подрыву.
Однако институты, основанные на репутации, подрывают сами себя, когда порождаемое ими поведение снижает ожидаемую ценность будущих вознаграждений или санкций (см. Приложение В). Это снижение сужает число параметров, при котором убеждения, мотивирующие связанное с институтом поведение, являются самоподдерживающимися. Так получается, потому что в институтах, основанных на репутации, страх лишиться вознаграждения или подвергнуться наказанию мотивирует институционализированное поведение. Если такое поведение подрывает эти вознаграждения и наказания, а также стимулы, задаваемые ими, институционализированное поведение, скорее всего, перестанет быть равновесием.
Механизм, за счет которого частные, основанные на репутации институты подрывают сами себя, отражен в трех эмпирических исследованиях, представленных в этой книге. Это эволюция купеческой гильдии, рассматриваемая в главе IV; подрыв генуэзского политического института, обсуждаемый в главе VIII; и упадок института, обеспечивавшего исполнение контрактов при безличном обмене, обсуждаемый в главе X.
В случае купеческих гильдий соответствующий институт подталкивал к торговой экспансии, основанием чего служила боязнь правителей потерять репутацию защитников прав иностранных торговцев. Правители ценили свою репутацию, поскольку они получали выгоду от пошлин, которые платили торговцы. Однако расширение торговли снизило ценность пошлин, выплачиваемых предельным торговцем. Потребовалось создать дополнительные поддерживающие организации, которые обеспечивали бы неотвратимое возмездие со стороны достаточно большого числа торговцев.
Этот исторический эпизод показывает, как тот факт, что действующие лица играют по отношению к правилам, создает квазипараметры; изменения различных аспектов, включенных в правила игры, влияют на поведение, только если наблюдатели этих изменений демонстрируют их в своем поведении. Лишь тогда, когда поведение правителя само стало демонстрировать купцам, что институт перестал быть самоподдерживающимся, они начали вводить новый институциональный элемент, чтобы укрепить дающий сбои институт.
7. Заключительные комментарии
В этой главе в ходе анализа процессов подкрепления исследовалось, почему и как поведение, формируемое самоподдерживающимися институтами, влияло на их долгосрочную стабильность. Поведение при равновесии может постепенно менять квазипараметры, сужая или расширяя число параметров, при котором институты могут быть самоподдерживающимися. Следовательно, институциональные равновесия подвержены эндогенным изменениям, как прямым, так и косвенным. При косвенных изменениях институты становятся более или менее чувствительными к экзогенным воздействиям. Институциональные формы поведения напрямую влияют на темпы институциональных изменений, ведь если самоподдерживающийся институт не усиливается (хотя бы в минимальной степени), в долгосрочной перспективе он будет меняться. Либо связанное с институтом поведение перестанет быть самоподдерживающимся, либо потребуются новые институциональные элементы для его поддержки.
С этой точки зрения эндогенные изменения движимы маржинальными сдвигами значений квазипараметров. Подобные сдвиги делают институты более или менее чувствительными к изменениям окружения, т. е. из-за них данный институт может перестать быть самоподдерживающимся в данном окружении. В плане анализа можно совместить изучение самоподдержания и усиления, изучая сначала самоподдержание института при фиксированных и экзогенных квазипараметрах, затем соответствующие процессы усиления и, наконец, – долгосрочное влияние этих процессов на эндогенные темпы изменения института.
Конечно, необходимо дополнить эти тезисы, относящиеся к изучению эндогенных институциональных изменений, методологическими и содержательными уточнениями.
Во-первых, этот анализ основывается на аппарате повторяющихся игр, однако развитию анализа самоподкрепления может способствовать выполненная в более явной форме динамическая аналитическая схема, которая лишь намечена формальной моделью, предложенной в данной главе. Во-вторых, статистические тесты могут подкрепить контекстуально обоснованный теоретико-игровой анализ институционального изменения.
Если не удастся получить наблюдаемые следствия моделей усиления, которые статистически проверены на определенном числе случаев, выходящих за пределы того набора, на основе которого была разработана теория, эти модели будут выглядеть как тавтология. Однако статистические тесты наблюдаемых следствий модели для тех аспектов общества, которые не анализировались при ее формировании, дополнительно подкрепляют исследование.
Например, следствием из модели двух итальянских городов-государств должно быть то, что со временем в Венеции межклановых браков будет наблюдаться больше, чем в Генуе. Если доказать, что так и было, можно снять обвинение в тавтологии. Кроме того, статистические тесты позволят нам оценить относительное значение эндогенных и экзогенных источников институционального изменения.
В-третьих, в анализе подчеркивалась важность квазипараметров, однако исследование тех характеристик институтов, которые подталкивают к усиливающим или подрывающим изменениям квазипараметров в разных ситуациях, было только намечено.
По существу остается много работы. Представленная здесь теория построена главным образом на убеждениях (хотя в ней и отмечается важность норм в подкрепляющих институтах); следует развить соответствующую теорию, описывающую нормы. Здесь возникает много вопросов. При каких условиях поведение интернализируется и соответственно усиливается как морально подобающее? Что определяет относительный вес предпочтений нормативного поведения отдельного человека и того поведения, которое материально выгодно? Исследование данного вопроса необходимо, чтобы понять, когда экономические (материальные) оценки будут, а когда не будут подрывать нормативно подобающее, но экономически невыгодное институционализированное поведение.
Если говорить в общем, у нас нет теории, которая бы объясняла факторы, определяющие объем и скорость действия усиливающих процессов. Например, какие факторы определяют соотношение целенаправленного и происходящего по привычке поведения? Какие организации отвечают на риски, определяемые игрой по отношению к институционализированным правилам, а не просто к правилам игры?
Вводя и разрабатывая понятия квазипараметров и институционального усиления, эта глава предлагает теоретический аппарат, позволяющий объединить изучение самоподдерживающихся институтов с изучением эндогенно вызванных институциональных изменений. Этот подход можно расширить (как это делается в следующей главе), чтобы исследовать, почему и как самоподдерживающиеся институты влияют на направление институционального изменения.
ПРИЛОЖЕНИЕ VI.1
МОДЕЛЬ ИНСТИТУЦИОНАЛЬНОГО ПОДКРЕПЛЕНИЯ
Рассмотрим бесконечно долго повторяющуюся игру «Дилемма заключенного», в которой t = 0, 1…, а действия на стадиях игры и выигрыши игроков представлены следующим образом.
где b0, k, e> 0, и у игроков общий фактор дисконтирования δ ∈ (0, 1). В модели четыре параметра: δ, b0, k, и e; bt – это квазипараметр, поскольку на него может влиять наличный институт. Интересующий нас институт порождает кооперацию, т. е. разыгрывание стадийной игры (c, c).
Определение: кооперация обладает положительным (отрицательным, нейтральным) усилением, если разыгрывание (с, с) в период t влечет bt+1 − bt> (<,=) 0.
В стандартных моделях повторяющейся дилеммы заключенного предполагается, что кооперация обладает нейтральным усилением. Ради простоты изложения я буду предполагать, что изменение в выигрышах от кооперации при любом механизме усиления со временем фиксируется.
Предпосылка: для всех t bt+1 −bt= ∈ при ∈ > (<, =) 0 при положительном (отрицательном, нейтральном) усилении. В дальнейшем изложении под понятием равновесия имеется в виду совершенное в подыграх равновесие Нэша. Чтобы не вводить дополнительные обозначения и терминологию, в нашем представлении мы не будем соблюдать всех формальных тонкостей.
Случай 1. Знание об усилении
Рассмотрим случай, когда игроки знают механизм усиления.
Тезис 1. Институт кооперации является самоподдерживающимся на более широком диапазоне коэффициентов дисконтирования при положительном усилении, чем при нейтральном подкреплении.
Доказательство. Зафиксируем период как т. Легко понять, что кооперация может быть самоподдерживающимся институтом при нейтральном усилении, если и только если
Поскольку ∈ > 0, правая часть выражения (2) строго меньше правой части выражения (1), и это подтверждает тезис. Что и требовалось доказать.
Тезис 2. При отрицательном усилении кооперация не является самоподдерживающимся институтом.
Доказательство. Доказательство очевидно благодаря обратной индукции, учитывая, что выигрыши от взаимной кооперации понижаются на е в каждый период, если игроки сотрудничали в предыдущие периоды.
Институт кооперации, следовательно, может быть самоподдерживающимся только при нейтральном или положительном усилении. При положительном усилении институт является положительно усиливающимся, потому что правая сторона выражения (2) со временем уменьшается (так как btрастет), заставляя равновесие поддерживаться на более широком диапазоне 5 по времени. Точно так же институт не является ни положительно, ни отрицательно усиливающимся при нейтральном усилении, поскольку диапазон 5, на котором он является самоподдерживающимся, остается неизменным в любой период t.
Случай 2. Незнание об усилении
Теперь рассмотрим случай, когда игроки не знают механизм усиления. В каждый период игроки наблюдают bt и представляют, будто это значение останется фиксированным на все будущие периоды, независимо от их действий. Если кооперация может поддерживаться при равновесии, она может осуществиться и при реверсии Нэша. В любой период т это совместимо со стимулом тогда и только тогда, когда , или, иначе говоря, тогда и только тогда, когда:
Правая сторона выражения (3) строго уменьшается в bt. Следовательно, если кооперация производит положительное усиление, диапазон 5, для которого реверсия Нэша является самоподдерживающейся, со временем увеличивается, т. е. институт является положительно самоподдерживающимся. Если институт является самоподдерживающимся в некоторый период т, он будет самоподдерживающимся и во все последующие периоды.
Если же кооперация производит отрицательное усиление, институт оказывается отрицательно усиливающимся. В самом деле при отрицательном усилении для любого 5 и любого начального значения Ь0 существует такое (возможно большое) t, что кооперация в период t уже не является самоподдерживающейся. В t институт меняется так, что от кооперации начинают отказываться. Постепенное уменьшение выигрышей от кооперации предполагает, что в определенный момент будущие выигрыши от кооперации окажутся меньше, чем актуальный выигрыш от отказа от кооперации.