– Профессор Московского университета, – уже более или менее членораздельно произнес Захар.
– Правда, что ль?
– Правда, – хлюпая носом, подтвердила Рита Метелёва.
– И что ж это вы, господин профессор, мордобоем занимаетесь? Какой пример молодому поколению подаете?
– Подлецов не люблю. А я имею право на один звонок!
Полицейский неласково покосился на журналиста. Не любил он эту братию. Кто знает, чего от него можно ждать? Правда, он пострадавший, но рожа у него прохиндейская… Драчливый профессор нравился ему больше. Да и всяко лучше придерживаться буквы закона.
– Имеете. Только один звоночек!
Рита откликнулась сразу.
– Захар, ты куда запропастился?
– Я в нашем отделении полиции. Меня забрали за драку!
– Поняла. Сейчас буду.
– Что-то стряслось? – поинтересовался Дмитрий Захарович.
– Ваш внук угодил в полицию. За драку. Побегу вызволять.
– Да, такому драчуну жена-адвокат просто необходима.
– А он драчун?
– Еще какой! Интересно, кому он на сей раз успел набить морду?
– Бегу!
Рита влетела в отделение «вся как божия гроза». Капитан Вермишев ахнул. Белолицый позеленел, Рита Метелёва тихо плакала. Профессор Тверитинов тер глаза платком.
– Дамочка, вы кто будете? – не сразу оправился от эстетического шока капитан.
– Я адвокат профессора Тверитинова Маргарита Ольшанская!
Она помахала перед его носом своим удостоверением.
– Что тут произошло? Ба, а ты здесь каким боком, Арсений? А, вижу, ты пострадавший? И за что тебе профессор врезал?
– За дело, – буркнул Захар.
– Я совершенно ничего не понял, – как-то вкрадчиво начал Белолицый. – Похоже, это был взрыв немотивированной ярости, что свидетельствует о нездоровой психике уважаемого профессора.
– Захар Алексеевич, может, вы объясните? – холодно-официальным тоном осведомилась Рита.
– Извольте! Этот тип обидел даму, я счел необходимым проучить его, правда, дама мой порыв не оценила и брызнула в лицо какой-то дрянью, и вот я здесь. Более подробно я ничего объяснять не стану. Пострадавший вправе подать заявление. Я все сказал.
– Господин Белолицый, вы намерены подавать заявление?
– Нет-нет, ни в коем случае. Тем более, что против госпожи Ольшанской у меня шансов нет, – добавил он довольно ядовито.
– Хорошо, что ты это понимаешь! – прошипела Рита Ольшанская.
– Значит, кончим дело миром? – с облегчением подвел итог капитан Вермишев.
– Да-да, безусловно, – поспешил сказать Белолицый.
– Захар Алексеевич, простите, ради бога, простите меня, – взмолилась Рита Метелёва.
– Да я-то прощу, в конце концов, ситуация типичная – вступишься за женщину, а она тебя же и обвинит во всех смертных грехах. Впредь буду умнее. Всех благ, девушка!
Он властно взял под руку Риту Ольшанскую и повел прочь от рыдающей Риты Метелёвой и журналиста Арсения Белолицего.
– Что это было, Захар?
– Хрень. Интеллигентская хрень.
– Может, все-таки объяснишь? Кто эта рыдающая особа?
– Ее тоже зовут Рита. Она сестра Ильи.
– А подробнее?
– О, это долго, скучно и глупо.
– Захар, учти, я сейчас спрашиваю не как твоя женщина, а как твой адвокат.
– Приехали!
– Профессор Тверитинов, извольте объяснить.
– Что я должен объяснять?
– За что ты врезал Арсению?
– За дело.
– И все-таки!
– Отстань, у меня глаза болят.
– Надо немедленно к врачу.
– Еще чего! Промою чаем, и все пройдет. Проверено.
– Ты хочешь сказать, что тебе не первый раз брызнули в глаза?
– Было дело. А если тебе так уж интересно, спроси деда. Он в курсе.
– Спрошу, не сомневайся.
– Я и не сомневаюсь. Но за столь быстрое появление – спасибо. А то пришлось бы посидеть в обезьяннике, удовольствие ниже среднего.
– А тебе и в обезьяннике сидеть приходилось?
– А как же!
– Да, я в тебе не ошиблась! – с восторгом проговорила Рита и прижалась к нему. – Ты настоящий мужик, профессор, я вас не только люблю, но еще и очень-очень уважаю!
– За то, что я сидел в обезьяннике?
– За то, что ты мужик, теперь таких мало.
Эпилог
Через три месяца, после долгих проволочек Степана Гурьева выпустили из тюрьмы, сняв с него все обвинения. А Валентин Васильевич Рубайло, наоборот, сел в тюрьму с таким букетом обвинений, что ему светил пожизненный срок. На Гурьева он возвел напраслину за то, что тот многое знал о его махинациях с медикаментами в военном госпитале в Чечне, где оба служили. Самое забавное, что он умолял адвоката Маргариту Ольшанскую взяться за его дело. Но она категорически отказалась.
Свадьба Риты и Захара состоялась, как и было задумано. Они отметили ее впятером, по-семейному. Но свадебного путешествия не было. Захару предстояло завершить очень важную серию опытов, а Рита плохо себя чувствовала – у нее был сильнейший токсикоз.
Москва. СамотекаРассказы
Москва. Самотека
Москва! Самотека! Золотая осень. С ума сойти! Сколько лет он тут не был? Двадцать? Двадцать пять? Как все изменилось, и бульвар тоже стал каким-то другим. Совсем мало собак. А какое тут раньше было дружное сообщество собак и собачников. Он тоже выгуливал тут своего пса, дворнягу-найденыша по кличке Май. Ах, какой чудесный был пес – красивый, веселый, добрый. Только детей не любил, видно, натерпелся от них в пору своего бездомья. И ничего от тех лет в жизни не осталось – ни пса, ни Самотеки, ни Москвы… Теперь он тут заезжий иностранец. Немолодой заезжий иностранец, впрочем, до сего дня не ведавший ностальгии. А сегодня накрыло! Эта золотая листва на деревьях и под ногами, этот запах московской осени, совсем особенный… А собак что-то вообще не видно. Или их теперь запрещают тут выгуливать? Хотя нет, вон идет девушка с ирландским терьером на поводке. Господи, а ведь у Лизы тоже был ирландский терьер… И она всем объясняла, что «Майкл, брат Джерри» у Джека Лондона был именно этой породы. Лиза… Интересно, что с ней сталось? И жива ли она вообще? Ее дома на Троицкой улице уже нет, снесли. Да и вообще за эти годы людей так разметало по миру. Ах, какая она была, яркая, рыжая как медный таз, гордая, независимая и удивительно нежная…
Девушка с ирландским терьером на поводке остановилась, достала из кармана ветровки сигареты. Черт возьми, сколько теперь в Москве красивых девушек. Просто на каждом шагу, одна другой лучше! Вот и эта… Хороша! Длинноногая, пышные каштановые волосы, загорелая, видно, недавно с теплого моря…
– Извините, пожалуйста, у вас случайно нет зажигалки?
И голос красивый, глубокий, с волнующей хрипотцой, а глаза! Какие-то сине-зеленые…
– Увы, нет, не курю, – развел он руками и улыбнулся.
Девушка вдруг нахмурилась, словно что-то припоминая.
– Простите, а мы… мы не знакомы?
– К сожалению, нет, не знакомы. Я бы не мог забыть такую интересную девушку.
Он знал, что в свои сорок девять еще нравится даже молодым девушкам. Но эта смотрела на него как-то иначе.
– А как… простите, как вас зовут? – вдруг спросила она.
Он заметил, что она даже затаила дыхание в ожидании его ответа.
– Меня зовут Максим. Максим Муратов.
– О-па! – вырвалось у девушки. – Ни фига себе!
– В чем дело? Мое имя вам что-то говорит? Вы занимаетесь молекулярной биологией?
Она вдруг рассмеялась.
– О нет, я занимаюсь фотографией. Меня зовут Кира.
– Очень приятно, Кира.
– Не знаю, насколько вам будет приятно… Мою маму звали Елизавета Рыбакова.
Кровь бросилась ему в лицо.
– Вы помните маму?
– Ну еще бы! Как она?
– Мама умерла в позапрошлом году.
– Ради бога, простите! Как жалко… Но откуда…
– У мамы сохранилось много ваших фотографий. И я вас узнала… Она… Вы были главной любовью всей ее жизни, она так говорила…
Он чувствовал себя ужасно! Эта девушка как будто в чем-то его обвиняла… А в чем он виноват? Конечно, прискорбно потерять маму, которой было от силы лет сорок пять.
– А, ладно, извините, я пойду. Джерри, идем!
И она почти побежала от него прочь. Но вдруг остановилась, достала сигареты и… зажигалку. Значит, ей нужен был просто предлог, чтобы подойти. А чего она, собственно, так разнервничалась? Жаль, что нас что-то связывает. Она хороша, очень хороша… В другой ситуации я бы приударил за ней…
И вдруг сердце замерло, даже дышать стало трудно. Уж не моя ли она дочь? Он медленно поднялся со скамейки, но застыл в нерешительности. Уносить ноги или подойти к ней и спросить напрямую? Девушка все еще жадно курила, не глядя на него. Она явно тоже пребывала в растерянности. И его вдруг неудержимо потянуло к ней. Она стояла и ждала.
– Простите, Кира!
– Нет, это вы меня простите! Зачем вам это все?
– Кира… скажите… вы моя дочь?
– Нет… то есть да… Нет, я не знаю, я не уверена… Просто мама показывала ваши фотографии и говорила: «Это твой отец». Но мне ничего не нужно… Я не хочу…
– Послушайте, Кира, но коль скоро жизнь так причудливо свела нас, давайте хотя бы поговорим.
– Я сейчас не могу, у меня работа…
– Тогда вечером встретимся?
– Да зачем? Зачем нам встречаться? Какое это все имеет теперь значение? Я вам триста лет не нужна, да и вы мне не шибко надобны. А тогда к чему болячки корябать? Все. Извините, я спешу!
Она в сердцах швырнула окурок на землю и ушла, сердито волоча за собой упирающегося песика. Боже, до чего ж она хороша! Он смотрел ей вслед, а потом наклонился и поднял с земли ее окурок со следами коричневой губной помады.
Прошло пять месяцев. Москва тонула в снегу. Самотечный бульвар в свете фонарей казался театральной декорацией к детской сказке. А все-таки собак тут стало меньше. Или рановато еще? Он знал, что придется подождать, но сидеть на скамейке невозможно, сыро и холодно, и он стал обходить бульвар, как делали все собачники и сейчас, и во времена оны.