— Что? — не понял Брок.
— Я белый лист. На мне нет отметин ненависти к твоему крылатому племени, нет ни строчки, что писалась бы кровью драконов, никто из твоих родичей не жег меня огнем, я не участвовала в ваших войнах и интригах, я не знаю ровным счетом ничего. Это все, что я могу тебе сказать о себе. Ах, да, ещё то, что если мне не удастся попасть к одному гребаному кнёссу, то я умру. А остальное — клятва, и по ее условиям я не могу ничего сказать, даже если бы захотела. — Последнюю фразу я добавила чисто интуитивно. Ведь если эти клятвы сродни закону, значит, они могут не только карать и загонять в кабалу, ими можно и прикрываться.
Брок посмотрел нa меня с сомнением. А потом — я не поверила своим ушам — он извинился:
— Прости.
— Простить?
Он упрямо сжал губы.
— Я не питала к тебе лютой ненависти, как ты отчего-то считаешь, — помолчала и добавила: — До этого момента. Но сейчас, что бы простить… Расскажи о себе, о мире, возможно, когда я пойму тебя, мне легче будет это сделать.
— Поклянись, что ты не шпионка и не убийца, — вместо согласия потребовал Брок.
Как! Как этот расчетливый манипулятор, что спрятался в сильном накачанном теле воина, умудряется гнуть свою линию? Даже когда проиграл.
Да такими, как Брок, управлять в сто раз тяжелее, чем автомобилем! Нет, я всегда знала, что при вождении за нос мужчин не прокатят купленные у гаишников права. Тут нужно все правила соблюдать, сцепление чувствовать, на газ плавно нажимать. Всегда помнить, что руля нет и тормоза слабые. Да еще и заносит на поворотах часто налево. Но даже с соблюдением всех предосторожностей я на недавнем тест-драйве полностью убедилась: авто по имени Брок едет туда, куда нужно ему, а не рыжей девице, что возомнила себя его водителем.
Я лишь покачала головой. Иногда, чтобы добиться своего, стоит уступить. Отдать малое, чтобы перехватить управление.
— Клянусь, чем хочешь тебе клянусь, что я никакая не наемная убийца и не шпионка.
Едва договорила — меня окутало сияние. Похоже, что у этого мира странная реакция на некоторые слова. Решила проверить догадку:
— Клянусь…
Я снова засветилась.
— Клянусь…
Опять стала напоминать включенную лампочку Эдисона.
— Кля…
— Хватит! — рявкнул дракон, заставив меня буквально застыть на месте с приоткрытым ртом. А потом, резко сменив тон на подозрительно-нейтральный, начал: — Знаешь, ты не против, если я скажу пару слов о твоей матери?
Я настороженно уточнила:
— Что именно ты хочешь сказать о моей маме?
— Твою мать, ты что творишь! — выдохнул Брок. — Нельзя всуе произносить клятвы.
Тут он тоже засветился, словно пробник солнца, и зло сплюнул.
— Ты не просто произносишь слова, сотрясая воздух. Ты обещаешь что-то этому миру, его духам. Свет — лишь сигнал о том, что они тебя услышали… Твой зарок. — Дракон старался говорить так, чтобы избегать злополучного «клятва». Хотя, как я убедилась из опыта, иногда местные шайтаны слышат твое обещание безо всяких сигнальных слов. — Поэтому, если ты его не выполняешь, то в зависимости от тяжести вины духи забирают дни, годы твоей жизни или всю ее целиком.
— Забирают? — кажется, я начала понимать, каким именно образом могу лишиться жизни повторно, если не передам кнёссу змеевну.
— Да, если человек призвал духов в свидетели и не выполнил зарока, то они забирают отпущенное ему время. Дети нави им подпитываются, чтобы стать сильнее или оставаться в этом мире, а не в загробном.
«Вот тебе и цена слова. Здесь она измеряется не в рублях за журнальный разворот, а куда точнее: в секундах собственной жизни!» — подумалось невесело.
Горестные мысли были плохи ещё и тем, что у меня всегда во время их пребывания в голове отчего-то начинал возмущаться желудок. Как я полагала, это оттого, что наглые квартиранты требовали от организма ценные калории, уходившие на думательный процесс. А последние добывались хозяйкой порою с боем, и расходовать их на подобную ерунду было кощунством. Хотя, может, я подсознательно так старалась «заесть» мрачность бытия?
Так или иначе, но я поняла, что очень скоро драконятина покажется мне питательной, вкусной и деликатесной. Я даже как-то особо плотоядно уставилась на гипотетическую рульку…
Брок, будто почуяв, что на его голяшку может быть совершено покушение и покусание, насторожился.
Голод снедал меня изнутри и рвался наружу. Некстати всплыло в памяти, что я ела еще вчера, а близился уже обед. Да и этот сумасшедший забег по лесу никак не способствовал насыщению, и даже наоборот.
А потом я вспомнила, что в моем узле еще лежат остатки честно отвоеванного вчера мяса. Только где я свою поклажу обронила? Поискала взглядом куль. Он обнаружился недалеко, в зарослях травы. Видимо, он выпал у меня из рук, когда врезалась в Брока, и тюк откатился.
Больше не говоря ни слова я целенаправленно двинулась к узелку. Бережно развязала его концы и, развернув лист лопуха, достала из него мясо.
— Ты собираешься есть? — удивлению дракона не было предела.
Лишь кивнула, уплетая уже за обе щеки.
— Я молодой, почти растущий организм, — начала, старательно пережёвывая.
Дракон смотрел на меня серьезно. Чересчур серьёзно, а потом улыбнулся. Всего на долю секунды, мимолетно. Но когда Брок заговорил, его голос был столь же морозно-спокоен, как и взгляд:
— В твоем возрасте и правду еще растут. Хотя, чаще уже не в высоту, а в толщину. А некоторые, чересчур любопытные, и вовсе исключительно в талии и временно. Месяцев девять.
— Да что бы ты знал о моем возрасте! — как истинный журналист, я выбрала самую удобную часть фразы Брока для ответного удара.
— Не знаю, но догадываюсь, — скрестив руки и опершись плечом о ближайший ствол, начал дракон. — Весен шестнадцать наверняка, не больше.
Его слова, как чемодан с двойным дном: вроде и понимаешь, что с подвохом, но не злишься. Я понимала Брока и как журналист, и как человек: дракон хотел узнать о той, с кем связан клятвой, хоть что-то. Пусть сначала мелочи: возраст, отношение к простым, повседневным вещам. Ведь именно из таких незначительных деталей и складывается суть человека.
— За шестнадцать — спасибо, но, вообще-то, мне двадцать четыре.
— Правда? — делано удивился ящер. — А под слоем грязи и не видно….
— Вот скажи, ты специально где-то учился так сыпать комплиментами?
— Нет, это врожденный талант, — в тон мне, с ехидцей, ответил дракон.
— Ну, раз ты у нас такой талантливый, будешь голодным, — заключила я, доедая последний кусок. — Чтобы отяжелевший сытый желудок ненароком твой чудный дар не придавил.
Собеседник на это лишь ухмыльнулся. Видимо, утром, пока я спала, изрядно успел подзакусить, и терзания по поводу обеда были ему пока чужды.
— Вижу, что ты и отдохнула и поела, — вынес вердикт Брок, оглядывая меня. — Тогда пошли.
Я лишь вздохнула и потопала за провожатым. Вот только наш путь сейчас разительно отличался от утреннего, угрюмо-молчаливого.
Нет, Брок не болтал без умолку, но хотя бы отвечал на вопросы. Причем неодносложно. А это в нашем случае — большой прогресс. Я расспрашивала обо всем. Единственное, чего не касалась — темы войны. Хотя, не скрою, хотелось узнать о ней до жути. Но, как я поняла, это было такое минное поле, на которое без спецподготовки соваться не стоило.
Глава 3Она же вопрос третий:— Как охарактеризовать все это в двух словах?
Узнала я немало. Порою даже украдкой включала выуженный из поклажи диктофон, что бы записать некоторые объяснения. На сей раз Брок потерял где-то в кустах свое благородство, и куль тащила я. Оттого незаметно достать боевого цифрового соратника труда не составило.
Оказалось, что в этом мире границы проходят по меткам земли — рекам, горам — лишь у людей. Небо же — исключительно вотчина драконов. Испокон веков крылатые сыны рассекают высь облаков, а живут на парящих твердынях — островах. На них-то найдется место и скалам, и равнинам, и даже озерам. На мой справедливый вопрос: как все это уместить на одном клочке суши, пусть и весьма внушительном, Брок лишь хмыкнул. Но я пиявкой вцепилась в спутника, и он пояснил: если снизу твердыни практически все одинаковы, то сверху… — чем сильнее энг, тем обширнее его владения.
Я долго вертела последнюю фразу в голове, пока не вспомнила о пятом измерении. Вернее, о тех фокусах с расширением пространства, которые современная наука двадцать первого века провернуть пока не в силах, хотя и рьяно мечтает. Впрочем, грезит об этом феномене не только наука, но и столичные риелторы. Последние даже порою почти воплощают сие волшебство в жизнь, умудряясь разместить на пяти квадратных метрах двадцать пять таджиков.
Но если этот энг, как я поняла со слов Брока, — правитель твердыни умирал, то что происходило с его «расширенным пространством»? Сворачивалось, как палас, до первоначальных размеров?
Когда я высказала свою мысль, Брок долго хохотал надо мной.
— Нет, конечно. Даже после смерти энга долина останется долиной, а горы — горами. Ведь чтобы их создать, верховный дракон отдает часть себя. А умирая — и вовсе растворяется в твердыне. Именно по такой незримой связи энг всегда находит свой парящий оплот. Идет к нему по зову, как на свет маяка, сколь бы далеко не занесли дракона его крылья. И наоборот — твердыня стремится к своему хозяину…
— А кто живет на этих твердынях?
— Как кто? Драконы, конечно.
— И много? — меня одолел журналистский азарт.
— Соглядатничаешь? — подозрительно уточнил Брок.
— Нет, любопытствую исключительно по — женски, — улыбнулась я, пряча в складках ткани диктофон.
— Ну-ну, — не поверил дракон, но все же ответил на вопрос: — Не мало. Парящие твердыни — наш дом, наша земля, наша держава. И пусть это не цельный пласт, а острова, но наша связь прочна кровными узами. Мы едины духом, не то что ваше лоскутное одеяло.
Что именно под этим самым одеялом имел в виду Брок, я поняла чуть позже: на земле — вотчине людей — было множество урядов. Равнинники, верхние, болотники, горяне, песчанники — все будто заплатки